ЧАСТЬ 4 — Мачеха приказала мне выйти замуж за нищего лесоруба, но после одной его фразы мой отец резко побледнел

ЧАСТЬ 4

Лиам вырвал руль у меня из рук, когда машина занесло на мокром повороте.
— Я поведу.
— Там люди.
— Поэтому ты должна доехать живой.
Я пересела на пассажирское сиденье. Ботинки Лиама ударили по педалям, и автомобиль рванул вверх по горной дороге.

К фабрике мы подъехали в 11:47 утра.

Огонь вырывался из окон красильного цеха. На воротах толпились рабочие. Некоторые кричали, другие били камнями по боковой двери.

— Внутри двадцать семь человек! — крикнул начальник смены Томас. — Главный засов заклинило!

Лиам схватил лом.

— Где запасной вход?

— Под складом ткани.

— Елена, к щитовой. Перекрой газ.

Я побежала через двор. На земле валялись мокрые мотки ниток, пропитанные химическим запахом. В щитовой стоял густой дым. Я закрыла лицо рукавом, нашла главный вентиль и повернула его обеими руками.

За стеной кто-то стучал.

— Елена! — крикнул Томас. — Быстрее!

— Держитесь!

Я услышала треск, потом короткий взрыв. Стекло посыпалось на пол.

Лиам ворвался к рабочим через боковую дверь и вывел первых людей. У него была рассечена бровь, кровь стекала по щеке, но он возвращался снова и снова.

Через девять минут последний рабочий выбрался наружу.

А огонь добрался до старой красильни.

Я смотрела, как пламя поглощает здание, где мать спрятала доказательства.

— Сейф погиб, — сказала я.

— Не весь, — ответил Лиам.

Он показал на узкий каменный проход под фундаментом. Дверь туда была открыта. На замке виднелись свежие царапины.

— Кто-то успел войти раньше нас.

Мы спустились в подвал. Воздух там был холоднее, чем снаружи. Среди обвалившихся кирпичей стоял железный шкаф. Его дверца была распахнута.

Внутри лежала не папка, а небольшой жестяной футляр с тиснёными инициалами С.У.

В нём нашлись три вещи: копии переводов, список подставных подрядчиков и письмо.

Я развернула лист.

«Елена, если ты читаешь это, значит, Ричард снова позволил страху стать сильнее совести. Я не знаю, смогу ли успеть рассказать тебе всё. Но запомни: фабрика никогда не была его собственностью целиком. Твоя доля защищена фондом до твоего двадцать пятого дня рождения».

Мне исполнилось двадцать пять неделю назад.

Лиам отвёл взгляд.

— Ты знал?

— Знал о фонде. Не знал, что Сара оставила письмо.

— Почему ты согласился жениться на мне?

Он долго молчал, потом ответил:

— Потому что твой отец собирался заставить тебя подписать отказ от доли. Брак был единственным способом задержать оформление. После регистрации без твоего согласия он не смог бы продать её.

Я сжала письмо.

— Значит, вся эта свадьба была защитой?

— Сначала — да. Потом я увидел тебя у бухгалтерских таблиц и понял, что ты единственный человек в этой семье, которому нельзя позволить исчезнуть.

Наверху послышались шаги.

В подвал спустился Брэндон. За ним шли Виктория, Хизер и отец. На лице Виктории была копоть, но в руке она держала пустую канистру.

Я сразу поняла, кто открыл запасной проход и кто поджёг красильню.

— Ты хотела уничтожить бумаги, — сказала я.

— Я хотела спасти фабрику, — ответила она.

— С канистрой бензина?

Хизер отшатнулась от матери.

— Ты сказала, что пожар начался из-за проводки.

— Я сказала то, что тебе нужно было услышать.

Отец посмотрел на канистру.

— Виктория…

— Не смей произносить моё имя так, будто ты невиновен! — закричала она. — Ты подписал переводы. Ты позволил Саре умереть одной. Ты отдал Елену этому лесорубу, потому что хотел снова спрятаться за чужой спиной!

Отец закрыл лицо ладонью.

Я почувствовала, как внутри что-то окончательно отломилось. Не любовь. Её давно не осталось. Скорее надежда, что он когда-нибудь сам выберет меня.

Брэндон поднял футляр.

— Эти бумаги достаточно подтверждают хищение. Но фабрика всё ещё может выжить. Елена, фонд переходит под ваше управление. Я готов вложить деньги, если вы возглавите реструктуризацию.

— А рабочие?

— Им нужны не обещания, а зарплата. Я переведу первый платёж сегодня.

Томас появился на лестнице.

— Рабочие ждут решения. Они говорят, что останутся, если Елена будет руководить.

Я посмотрела на обгоревшие стены. Здесь умерла мечта моей матери, но не её воля.

— Я соглашусь на деньги, — сказала я Брэндону. — Но вы не получите контроль. Ни вы, ни мой отец, ни кто-либо из семьи.

Брэндон кивнул.

— Именно это и предложила Сара в своём уставе.

Виктория засмеялась, но смех сорвался.

— Ты думаешь, работники примут тебя? Они видели, как ты вышла за нищего.

Лиам шагнул к ней.

— Они видели, как она вошла в горящий цех. А вас — как вы стояли с канистрой.

Хизер сняла с пальца обручальное кольцо, которое Брэндон подарил ей накануне, и положила его на бетон.

— Я не знала про пожар, — сказала она. — Но я знала про счета. Я снимала видео, потому что мать велела. На одном из них видно, как она передаёт бухгалтеру новые реквизиты.

Виктория повернулась к ней.

— Ты предаёшь меня?

— Я просто больше не хочу быть твоей записью в телефоне.

Хизер отдала мне телефон.

На видео были не только её насмешки. В отражении стеклянной двери виднелась Виктория с пачкой документов и словами о переводах. Этого хватало, чтобы восстановить всю цепочку.

Отец сел на ступеньку.

— Елена, я не прошу прощения. Я не заслужил, чтобы ты поверила.

Я посмотрела на него.

— Тогда сделай то, чего не делал годами. Подпиши признание и передай мне свои акции.

Он взял ручку у Брэндона.

Рука у него тряслась, но подпись появилась.

Виктория попыталась вырвать бумаги. Лиам остановил её, не причинив боли.

— Хватит.

— Ты разрушил мою семью! — крикнула она.

— Нет. Я только перестал помогать ей прятаться.

Полицейские приехали позже, когда пожарные закончили проливку. Викторию увезли не из-за красивого признания, а из-за канистры, следов поджога и признания Хизер. Ричард поехал с ними как свидетель. Он отдал акции и подписал все документы, но это не вернуло ему ни фабрику, ни дочь.

Хизер осталась у ворот. Она не просила меня простить её. Просто подняла с земли телефон и стёрла все записи.

— Я устроюсь на работу, — сказала она.

— Сначала отдай телефон Томасу. Пусть он проверит, что больше ничего не скрыто.

Она кивнула.

Лиам стоял рядом, прижимая к брови чистую салфетку. Я достала из кармана тот самый кусок бечёвки, который он потерял у ратуши и который я подняла после церемонии.

— Ты всё ещё собираешься жить в лесопилке?

— Пока красильня не восстановится.

— А наша свадьба?

Он усмехнулся.

— Она началась как сделка, которую придумали за нас. Можно расторгнуть её сегодня.

Я посмотрела на кольцо, купленное в дешёвой лавке у ратуши. Оно было неровным и слишком большим.

— Нет, — сказала я. — Но теперь условия выбираем мы.

Томас позвал меня к воротам. Рабочие уже собирались вокруг старой доски с приказами. Нужно было объявить им о зарплатах, новом управлении и том, что фабрика не станет очередной игрушкой богатого инвестора.

Лиам протянул мне руку.

Я не взяла её сразу.

Сначала подошла к обгоревшей стене и прикрепила к ней письмо Сары под прозрачным листом. Не как памятник. Как рабочее распоряжение.

Внизу я написала: «Фабрика принадлежит тем, кто не бросил её в огне».

Потом повернулась к людям.

— Я не обещаю, что будет легко. Я обещаю, что ни один счёт больше не исчезнет в чужом кармане.

Томас первым хлопнул ладонью по доске.

За ним хлопнули остальные.

Лиам стоял чуть поодаль. Его ботинки всё ещё были покрыты грязью, а на месте шнурка болталась та самая бечёвка.

Я подошла к нему и завязала узел крепче.

Он тихо спросил:

— Теперь ты уверена?

Я посмотрела на красильню, на письмо матери и на людей, которые ждали от меня не красивых слов, а решения.

— В одном я уверена точно.

— В чём?

Я затянула узел и сказала:

— Никто больше не будет выбирать, кем мне быть.

Лиам улыбнулся, а над обгоревшей фабрикой поднялся первый столб белого пара — рабочие снова включили котлы.

Оцените статью