ЧАСТЬ 4
Мальчик добрался до сарая, задыхаясь и держась за бок.
— Они уже у вашей фермы, — выговорил он. — Там человек с печатью. Говорит, что госпожа Гайдук сама продала землю.
Я посмотрела на детей. Самуил стоял рядом с Эммой, а Маргарита крепко держала сестрёнку за плечи.
— Бумага поддельная, — сказала я.
— Конечно, поддельная, — ответила Агата. — Но пока её не объявили поддельной, люди будут бояться спорить.
Микола затянул подпругу.
— До рассвета два часа.
— Мы поедем к ферме, — сказала я.
— Ты не обязана идти туда.
— Там могила Томаса. Там выросли дети. Если я снова убегу, Харченко заберёт не только землю.
Я передала Эмму Агате.
— Отвезите детей к часовне. Там каменные стены.
Самуил вцепился в мою ладонь.
— А ты?
— Я вернусь за вами.
— Ты обещала это и тогда, когда мы уходили из дома.
От этих слов мне стало больнее, чем от жары.
Я присела перед ним.
— Тогда я обещала, потому что хотела, чтобы ты не боялся. Сейчас обещаю, потому что знаю, как вернуться.
Микола посадил меня позади себя. Агата поехала следом на старой кобыле. Впереди, над чёрными деревьями, серел рассвет.
У фермы горел фонарь.
У ворот стояли Харченко, оценщик и трое нанятых мужчин. На крыльце лежал новый лист с красной печатью.
— Вы опоздали, — крикнул оценщик. — Земля уже продана.
— Кому? — спросила я.
— Железнодорожной компании.
Харченко усмехнулся.
— Ты могла сохранить детей, Наталья. Но решила упрямиться.
— Ты так и не понял, почему Томас отказался.
— Он понял только то, что бедняки не выбирают.
— Нет. Он понял, что ты боишься воды.
Я спешилась. В кармане у меня лежал лист, который Харченко считал единственным доказательством. Но теперь я знала: настоящий документ был спрятан не у меня.
Агата поднялась на крыльцо и раскрыла реестр.
— Имя владельца: Томас Гайдук. Полная оплата. Право на землю передано жене и девяти детям.
Оценщик побледнел.
— Это книга окружного регистра.
— Которую ваш заказчик велел уничтожить, — сказала Агата.
Харченко бросился к ней, но Микола преградил дорогу.
— Коснись её — и все увидят, как ты защищаешь свою правду.
— Ты думаешь, мне нечего терять?
— У тебя осталось только то, что ты сам держишь в руках.
Харченко сжал кулаки.
И тут из-за амбара вышла женщина в тёмном платке.
Я узнала её не сразу. Это была Марфа, вдова мельника, которой Харченко тоже обещал помочь три года назад. Она держала жестяную коробку.
— Я не хотела приходить, — сказала она. — Он запугал меня. Сказал, что заберёт могилу моего мужа вместе с мельницей.
Харченко резко повернулся.
— Ты неблагодарная.
— Нет. Я испуганная. Но сегодня мне страшнее продолжать молчать.
Марфа открыла коробку. Внутри лежали квитанции, каждая с одной и той же печатью и разными подписями.
— Он заставлял меня переписывать имена. Все договоры печатались заранее. Потом он говорил людям, что они продали землю.
Оценщик отступил от крыльца.
— Компания не станет платить за такую сделку.
Харченко схватил его за рукав.
— Ты подписал оценку.
— Я подписал её, потому что ты показал мне документ вдовы.
— Ты видел, что на нём подпись?
— Видел. Но не видел, как ты её получил.
Впервые Харченко оказался один среди людей, которых сам нанял.
Он посмотрел на красную печать, потом на ручей за домом.
— Вы не понимаете, сколько денег стоит эта вода.
Я ответила:
— Понимаю. Именно поэтому ты и убил Томаса.
Никто не задвигался.
Слова повисли над двором.
Харченко медленно поднял глаза.
— Докажи.
Агата положила на стол реестр.
— В день смерти Томаса ты приходил к нему. В книге посетителей окружной конторы стоит твоя подпись. Ты сам расписался напротив его имени, потому что думал, что никто не станет проверять.
Микола достал из кожаной папки ещё один лист.
— А вот письмо Томаса. Он писал, что встретит тебя у сарая. Письмо не доказывает убийство, но доказывает, что встреча была назначена тобой.
Харченко смотрел на бумаги.
Потом рассмеялся.
Смех вышел сухим и надломленным.
— И что вы сделаете? Отправите меня в тюрьму?
— Нет, — сказала я. — Ты сам хотел, чтобы всё решала бумага. Значит, бумага и решит.
Я повернулась к оценщику.
— Верните компании деньги.
— Я не могу.
— Можете. Сделка недействительна. Земля принадлежит моей семье.
Оценщик посмотрел на реестр, на квитанции Марфы и наконец снял шляпу.
— Я отменю оценку.
Харченко побледнел сильнее.
— Ты не имеешь права.
— А вы не имеете права продавать чужое.
Он сделал шаг ко мне.
— Ты думаешь, дети прокормят тебя на этой земле?
— Не знаю.
Я посмотрела на ручей.
— Но знаю, что они не будут голодать по твоей милости.
Из-за дороги донёсся шум телег. Приехали люди из городка: лавочник, кузнец, двое фермеров и старый окружной регистратор. Микола послал за ними ещё ночью.
Регистратор взял книгу Агаты обеими руками.
— Я искал её семь лет, — сказал он. — Харченко объявил, что она сгорела.
— Она не сгорела, — ответила Агата. — Я просто не позволила ему бросить её в огонь.
Харченко отступил к коню.
Марфа загородила ему путь.
— Ты обещал, что мельница будет моей.
— Убирайся.
— Нет. Сначала отдай ключи.
Он сжал губы.
— Какие ключи?
Марфа достала из коробки связку.
— От склада, где лежат все пустые бланки.
Кузнец подошёл к ней и забрал связку.
— Я видел этот склад. Откроем его при всех.
Харченко понял, что потерял не только землю Гайдуков. Он потерял тайну, на которой держал весь свой промысел.
Но я всё ещё думала о Томасе.
Микола отвёл меня к сараю. На нижней балке, за старой кормушкой, была вырезана маленькая отметка: три короткие черты и круг.
— Это его знак, — сказал Микола. — Он оставил его, когда прятал настоящий документ.
Я провела пальцами по древесине.
— Почему ты не рассказал мне раньше?
— Потому что он попросил ждать, пока рядом с тобой не будет человека, которому ты поверишь.
— Ты обещал ему?
— Да.
— И поэтому помог нам на дороге?
Микола кивнул.
— Я помог, потому что видел девятерых детей. Но когда увидел фамилию Харченко, понял, что долг Томаса ещё не закрыт.
Он вынул из балки свёрнутую купчую. Бумага была завёрнута в вощёную ткань и пахла дымом.
На обороте стояла приписка Томаса: «Если я не успею, отдай Наталье. Она решит сама».
Я долго не могла развернуть лист.
Не потому, что боялась прочитать.
Потому что знала: после этого мне придётся жить не ожиданием справедливости, а с её тяжестью.
— Что ты решишь? — спросил Микола.
Я посмотрела на детей, которые выбежали из часовни и теперь стояли у ручья. Эмма спала у Агаты на руках. Самуил держал Лили за руку.
— Я не продам землю железной дороге.
— Даже если предложат втрое больше?
— Особенно тогда.
Я взяла купчую.
— Но и прятать её не стану. Устроим общий водный участок. Пусть каждый фермер берёт воду по очереди. Чтобы никто больше не мог сказать вдове: «Отдай ребёнка, и я дам тебе глоток».
Микола улыбнулся.
— Томас бы согласился.
— А ты?
— Я уже согласился, когда открыл сарай.
К вечеру Харченко уехал один. Его конь шёл медленно, а за спиной оставалась ферма, на которой он собирался поставить чужую печать.
Регистратор забрал книги. Марфа получила склад и документы на мельницу. Оценщик вернул компании задаток и сам передал письменный отказ.
А я вернулась к детям.
Самуил подошёл первым.
— Мы правда домой?
Я посмотрела на белый дом, на красный сарай и на ручей, который больше не казался далёким спасением.
— Да.
— Даже если там голодно?
— Тогда будем выращивать больше.
— А если страшно?
Я обняла его.
— Тогда будем держаться вместе.
Эмма проснулась и тихо закашлялась. Я забрала её у Агаты, прижала к себе и почувствовала, как жар наконец отступил.
На балке сарая осталась Томасова метка: три черты и круг.
Я не стала её стирать.
Под ней дети начали вырезать свои знаки — кто солнце, кто птицу, кто маленькую волну.
Последним Самуил вырезал девять точек вокруг одного круга.
— Это мы, — объяснил он. — Никого не потеряли.
Я коснулась свежей стружки и ответила:
— Никого.
Пропустили начало?
