ЧАСТЬ 4 — Я вернулась домой раньше срока и увидела чужие туфли в нашей спальне — но лицо жениха изменилось не из-за моей реакции

ЧАСТЬ 4

— …в день, когда твой отец умер, — сказал Джулиан.

Я смотрела на дату, пока цифры не начали расплываться. В библиотеке пахло мокрым камнем, воском и раздавленной мятой из чашки, которую Мартин уронил на ковёр.

— Ты не мог оформить это тогда, — сказала я.

Эверетт побледнел.

— Я не оформлял.

— Но подпись появилась в документе.

— Селеста, послушай меня.

— Я слушала тебя два года.

Мартин наклонился над бумагой. Его очки сползли на кончик носа.

— Свидетель — Томас Рид, — сказал он. — Он действительно умер в больнице в тот день. Я лично отвозил его вещи домой.

Джулиан достал из папки маленькую карточку.

— И вот что странно. Этот документ зарегистрировали через шесть дней после смерти Томаса. Но номер регистрации относится к старому отделу, закрытому за год до этого.

Эверетт попятился к книжному шкафу.

— Это ничего не доказывает.

— Доказывает, что ты торопился, — ответила я.

Он посмотрел на меня с раздражением, которое больше не пытался скрывать.

— Твой отец оставил компанию в хаосе. Долги, судебные претензии, сорванные контракты. Я удержал её на плаву.

— Ты был финансовым директором.

— Я был единственным человеком, который понимал, что делать.

— Поэтому решил забрать всё?

— Поэтому решил не дать тебе погубить наследие.

Я почувствовала знакомую боль — ту, что годами заставляла меня доказывать отцу, что я не просто его дочь. Эверетт знал об этой боли. Он пользовался ею, пока я путала контроль с заботой.

Марибель стояла у камина, сжимая мои серьги в ладони.

— Ты говорил, что Селеста ничего не умеет, — сказала она.

Эверетт повернулся к ней.

— Не начинай.

— Ты говорил, что она подпишет бумаги, потому что боится выглядеть неблагодарной перед памятью отца.

У меня перехватило дыхание.

— Он говорил тебе это?

Марибель кивнула.

— И что после свадьбы ты отправишь меня в Париж. Я думала, ты делаешь это ради нас.

— Я делал это ради будущего, — огрызнулся он.

— Нет. Ради себя.

Она положила серьги на мраморную полку. Один камень звякнул о камень.

Джулиан достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Есть ещё кое-что.

Эверетт резко сказал:

— Ты не имеешь права.

— А ты имеешь право подделывать подписи умерших?

На листе был договор займа. Три года назад Эверетт взял деньги у частного кредитора, заложив собственные акции и будущую долю в компании. Срок возврата истекал через сорок восемь часов.

— Он проиграл всё, — сказал Джулиан. — Поэтому ему нужен был контрольный пакет «Арден и сыновья». Не ради развития. Чтобы закрыть личный долг.

Эверетт бросился к нему, но Мартин встал между ними. Старик был худым, однако держался неожиданно твёрдо.

— Не трогайте мистера Вейла.

Эверетт замер.

— Ты всего лишь управляющий.

— Нет, — сказал Мартин. — Я человек, который двадцать два года хранил ключи от этого дома и помнил, кто здесь кому обязан.

Он вынул из кармана связку ключей и положил её на стол.

— Я записал каждую передачу документов. И сохранил журнал посещений. В день смерти мистера Ардена вы приезжали сюда один. Через два часа приехал ваш адвокат. Томас Рид в этот дом не входил.

Эверетт посмотрел на него так, словно его предали не бумаги, а сам воздух.

Я закрыла глаза на секунду.

Мой отец умер в больнице после обеда. Эверетт тогда держал меня за руку и говорил, что всё будет хорошо. Я поверила ему, потому что была слишком разбита, чтобы проверять подписи, счета и даты.

— Ты начал это тогда, — сказала я.

— Я пытался сохранить компанию.

— Ты начал это в день, когда я хоронила отца.

В его лице мелькнуло что-то похожее на стыд, но оно исчезло почти сразу.

— И что ты сделаешь? Отменишь свадьбу? Уволишь меня? Ты не знаешь, как управлять такой компанией одна.

Я достала из сумки свой старый рабочий телефон и положила его рядом с папкой.

— Я не одна.

Джулиан не улыбнулся. Он просто развернул к Эверетту свидетельство о передаче прав. Ещё до нашего приезда в мэрии он помог мне оформить независимое управление компанией через совет директоров. Утром пятеро членов совета подписали решение. Шестым был Мартин — отец когда-то сделал его хранителем семейного фонда, и Эверетт не знал, что это право всё ещё действовало.

Эверетт прочитал страницу и сжал её так сильно, что бумага пошла складками.

— Ты всё подготовила за одну ночь?

— Нет. Я подготовила это два года назад.

Он посмотрел на меня.

— Тогда почему молчала?

Я вспомнила его смех за дверью. Кремовые туфли под скамьёй. Белую вмятину от кольца. И записку, которую оставила на столе.

— Потому что хотела понять, что именно ты любишь.

— И поняла?

— Ты любишь не меня. И даже не Марибель. Ты любишь двери, которые открываются чужими ключами.

Марибель заплакала, но не подошла к нему.

— Эверетт, кредитор уже звонил мне, — сказала она. — Он знает про фонд.

Он повернулся к ней.

— Ты передала ему мой номер?

— Нет. Он нашёл его в документах, которые ты оставил у меня.

Телефон Эверетта зазвонил. Он посмотрел на экран, затем на папку, затем на меня.

— Возьми трубку, — сказала я.

— Селеста…

— Ты столько раз говорил, что всё под контролем. Проверь.

Он ответил. Несколько секунд слушал, отвернувшись к окну. Дождь стекал по стеклу, и его отражение ломалось в каждой капле.

— Нет, — произнёс он. — Вы не можете забрать акции.

Пауза.

— Я сказал, что закрою долг.

Ещё пауза.

— Через два дня.

Он медленно опустил телефон. В его руке дрожала не слабость, а злость человека, у которого отнимают последнюю лестницу.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он.

— Понимаю. Я возвращаю себе подпись.

Он схватил с полки моё кольцо — то самое, которое я оставила возле записки. На секунду мне показалось, что он собирается швырнуть его в стену.

Но Мартин протянул ладонь.

— Положите кольцо на место, мистер Шоу.

Эверетт усмехнулся.

— Ты думаешь, она даст тебе награду?

— Нет, — ответил Мартин. — Я просто не позволю вам ещё раз унести из этого дома чужую вещь.

Эверетт положил кольцо обратно.

В тот же день совет директоров отменил все его полномочия. Кредитор забрал его личные акции, а не компанию. Подделанный документ передали специалистам по финансовым преступлениям, но я не поехала за Эвереттом и не стала смотреть, как его ведут по лестнице. Мне было достаточно того, что он сам вышел из дома, где уже успел переставить мебель для другой жизни.

Марибель осталась в библиотеке. Она сняла мои серьги и призналась, что хранила переписку и счета, потому что боялась Эверетта. Я не простила её сразу. Но дала ей работу в благотворительном фонде компании, где её навыки действительно были полезны, а обещания никому не стоили дома и будущего.

Джулиан задержался у стола.

— Кольца всё ещё у меня, — сказал он.

— Я знаю.

— Их можно вернуть.

— Не возвращай.

Он посмотрел на меня вопросительно.

— Оставь их для совета директоров, — сказала я. — Пусть напоминают, что не всякое соглашение начинается с любви.

Джулиан впервые за весь день улыбнулся.

— А наша сделка?

— Наша сделка закончилась, когда ты помог мне сохранить компанию.

— Тогда почему ты всё ещё носишь мой пропуск в мэрию?

Я посмотрела на пластиковую карточку, зажатую между бумагами. На ней была моя фамилия, а рядом — новая должность: председатель совета фонда Арден.

— Потому что завтра утром я должна выступить перед сотрудниками, — ответила я. — И хочу, чтобы ты сидел в первом ряду.

— В качестве соперника?

— В качестве человека, который не пытался купить мою подпись.

За окном всё ещё шёл дождь. Но в библиотеке пахло уже не чужими духами, а древесиной и свежей типографской краской: Мартин принёс новые бланки компании, где моё имя стояло там, где ему и полагалось.

Я взяла кольцо с мраморной полки и положила его не на палец, а в пустую шкатулку отцовских часов. Рядом лежал золотой гребень Марибель — вещь, которая стала первой уликой, хотя никто тогда не знал, что она приведёт к настоящей правде.

На пороге библиотеки Джулиан остановился.

— Селеста.

— Да?

— Туфли под скамьёй больше никогда не будут означать, что кто-то занял твоё место.

Я посмотрела на кремовый атлас, который Мартин аккуратно выставил у входа как доказательство случившегося.

— Нет, — сказала я. — Теперь они означают, что я заметила их вовремя.

И в понедельник утром первой строкой нового реестра стало не имя Эверетта Шоу, а моё: Селеста Арден, единственная подпись, которую больше никто не посмеет поставить за меня.

Оцените статью