ЧАСТЬ 4
Это было имя не Вейла.
На экране отцовского телефона высветилось: «Мартин Кроу».
Я знала это имя.
Кроу был заместителем руководителя внутреннего отдела, человеком, который годами утверждал мои задания и появлялся только там, где нельзя было оставлять следов.
— Папа, — сказала я, — почему тебе звонит Мартин Кроу?
Отец не ответил.
Телефон продолжал дрожать в его ладони. Мелкая вибрация передавалась стеклу буфета, и от этого звука у меня свело плечо — так же начинались самые опасные ночи на службе.
— Возьми трубку, — приказал Рок.
— Не надо, — выдохнул Джеймс.
Отец посмотрел на него.
— Ты знал?
— Я знал только, что Кроу может помочь проверить Клэр.
У меня пересохло во рту.
— Ты привёл Кроу в это дело?
— Я не привёл. Я попросил человека, который умеет проверять закрытые сведения.
— Ты попросил заместителя руководителя внутреннего отдела добыть мои данные для частного следователя?
— Я хотел доказать, что ты обманываешь нас!
— И поэтому связался с человеком, который уже пытался продать сведения о моей группе?
Джеймс открыл рот, но не успел ответить. Отец всё-таки принял звонок.
— Говорите.
Голос Кроу был слышен даже мне.
— Привезите папку к элеватору. Девушка останется жива. У генерала не должно быть сопровождения.
— Какая девушка? — спросил отец.
В трубке возникла пауза.
— Та, что сейчас сидит у вас в доме.
Я посмотрела на мать.
Она уже плакала, но не от страха. На её лице было выражение человека, который наконец увидел последствия собственных уступок.
— Кроу, — сказала я, — ты ошибся адресом.
Он замолчал.
— Клэр, это не твоя операция.
— Ты сам только что сделал её моей.
Я кивнула Року. Он понял без объяснений и вывел военных через кухню к заднему двору. Начальник полиции увёл Кайла и бабушку в кладовую, где стены были толстыми. Мать отказалась уходить.
— Я остаюсь с дочерью.
Это прозвучало поздно. Но не бесполезно.
Отец всё ещё держал телефон.
— Что мне делать? — спросил он.
— Передай трубку мне.
Он протянул её. Пальцы у него были холодными.
— Кроу, ты использовал моего отца, брата и частного следователя, чтобы получить доступ к маршруту моей группы. Но есть одна проблема.
— Какая?
— Ты веришь Джеймсу, потому что он считает себя умнее всех. А он не знает, что папка, которую ты ждёшь, уже пустая.
Джеймс вздрогнул.
— Что?
— Оригиналы были вынуты из чемодана ещё утром. Фотографии показывают только оболочку. Настоящие материалы находятся у человека, которого ты пытался похитить.
Из трубки послышался резкий вдох.
— Моралес жив?
— Жив и слушает нас.
Рок поднял большой палец из-за кухонной двери. Значит, связь с лейтенантом восстановили.
Кроу понял, что проиграл, но его голос стал мягче.
— Клэр, ты не понимаешь. Внутри твоего отдела предатель. Я пытался вытащить данные до того, как они попадут врагу.
— Тогда почему угрожал девушке?
— Чтобы заставить тебя приехать.
— Почему звонил моему отцу?
— Потому что он согласился помочь.
Отец опустил голову.
Я не стала спасать его от этих слов.
Кроу продолжил:
— Твой отец задолжал мне. Много лет назад я закрыл дело, которое могло уничтожить его карьеру. Он отдал мне доступ к семейным сведениям. Джеймс лишь продолжил то, что начал он.
Мать резко повернулась к отцу.
— Какое дело?
Отец смотрел на меня.
— Во время твоей первой операции я подписал бумагу, которая не имела права существовать. Я подтвердил, что ты погибла, чтобы Кроу вывел тебя из официальных списков. Он обещал защитить тебя.
Я почувствовала, как под ногами качнулся пол.
Вот почему после ранения не было ни одного звонка. Вот почему мои документы исчезали из открытых архивов. Я считала это частью секретности. Оказалось, отец однажды поставил подпись, а Кроу превратил её в повод держать всех за горло.
— Ты думал, что защищаешь меня? — спросила я.
— Я боялся потерять дочь.
— И поэтому позволил семье считать меня выдумщицей?
— Я не знал, как вернуть всё назад.
— Надо было просто сказать правду.
В трубке Кроу резко крикнул:
— Достаточно! Привезите папку, или Моралес умрёт!
В этот момент за домом хлопнула дверь машины. Через несколько секунд Рок вернулся с лейтенантом Моралесом. У него была рассечена бровь, рубашка покрыта пылью, но он стоял на ногах.
— Он врёт, — сказал Моралес. — Меня держали люди Кроу. Но приказ убить не поступил. Они ждали, пока я назову код доступа.
Я поднесла телефон к его лицу.
— Мартин, лейтенант жив. И твой человек уже дал показания.
— Ты не посмеешь использовать запись разговора.
— Я не использую запись. Я использую то, что ты сам только что сказал при свидетелях.
За моей спиной Джеймс опустился на стул.
— Я не знал, — прошептал он.
Я повернулась к нему.
— Ты не знал, потому что не проверял. Тебе было важнее оказаться правым.
Он посмотрел на красный след от наручника.
— Я думал, что ты презираешь нас.
— Я презирала не вас. Я устала доказывать, что существую.
Бабушка, поддерживаемая начальником полиции, вошла в гостиную.
— Тогда докажи это ещё раз, Клэр.
— Зачем?
— Не нам. Себе.
Я взяла со стола папку. Внутри лежали снимки, на которых семья пыталась построить обвинение. Я разорвала их пополам и бросила в камин. Бумага свернулась от жара, лица на фотографиях исчезли первыми.
Отец подошёл ко мне.
— Что ты сделаешь со мной?
— Ничего, чего не потребуют твои собственные подписи.
Он кивнул. Это был не жест примирения. Скорее согласие перестать прятаться.
Мать коснулась моего запястья.
— Можно?
Я позволила ей осмотреть красную полосу.
— Больно?
— Уже нет.
— Мне больно.
— Знаю.
Джеймс поднялся. Он снял с пояса ключи от наручников и положил их перед бабушкой.
— Я подам заявление о нарушении процедуры и передам всё, что отправлял Вейлу.
— Это не вернёт доверие, — сказала я.
— Нет. Но хотя бы перестанет его разрушать.
Он достал телефон и начал пересылать переписку Року. На экране одна за другой появлялись даты, адреса, суммы. Джеймс не пытался оставить себе оправдание.
Кроу всё ещё был на линии.
— Клэр, подумай. Я могу закрыть дело против твоей семьи.
— В этом и была твоя власть. Ты заставлял людей путать защиту с молчанием.
— Ты пожалеешь.
— Возможно.
Я передала телефон Року.
— Дальше он будет разговаривать с тобой.
Полковник взял трубку, а я подошла к бабушке. Она вынула из кармана маленький тканевый мешочек и протянула мне.
Внутри лежал медный жетон с выбитой датой моего первого вылета. Я подарила его ей двадцать лет назад, решив, что он потерян.
— Я хранила его в швейной коробке, — сказала Эвелин. — Чтобы помнить: ты уехала не потому, что хотела от нас исчезнуть.
Я сжала жетон в ладони.
— Я возвращалась всякий раз, когда могла.
— Теперь возвращайся тогда, когда сама захочешь.
На столе остывал персиковый пирог. Кайл выглянул из кладовой и осторожно спросил:
— Генерал, можно мне всё-таки задать вопрос?
— Один.
— Как вы научились не бояться, когда все вокруг считают вас лгуньёй?
Я посмотрела на Джеймса, на отца, на мать, на бабушкин кислородный шланг, зацепившийся за ножку стула.
— Я боялась, — ответила я. — Просто продолжала идти.
Кайл кивнул, будто услышал нечто важное.
Рок закончил разговор и подошёл ко мне.
— Машины готовы.
Я посмотрела на семью.
Раньше я бы уехала молча, оставив им только короткую записку на холодильнике. Но теперь на столе лежали признания Джеймса, подписи отца и разобранная папка — не тайна, а свидетельство того, сколько лет они смотрели на меня и не видели.
— Я уеду сегодня, — сказала я. — Но завтра утром бабушка позвонит мне сама.
Эвелин улыбнулась.
— И заставит тебя выслушать все мои жалобы.
— Обязательно.
Мать кивнула.
— А нам ты позвонишь?
Я не обещала сразу. Слишком много обещаний в этой семье давали вместо правды.
— Если вы будете спрашивать, а не придумывать ответы за меня.
Отец отвернулся, чтобы скрыть лицо.
Джеймс подошёл к порогу, но не последовал за мной.
— Клэр.
Я обернулась.
Он протянул мне свои наручники.
— Забери. Чтобы я не забыл, с чего всё началось.
Я взяла их, но не оставила себе.
Подошла к камину и положила металл рядом с горящими обрывками фотографий.
— Пусть останутся здесь, — сказала я. — Рядом с тем, что ты хотел доказать.
За окном полковник ждал у машины, а Моралес держал ладонь у рассечённой брови. Бабушка уже требовала у Кайла передать ей телефон.
И когда я услышала из гостиной её сердитый голос — «Клэр, ты опять уезжаешь, не доев пирог!» — медный жетон в моей ладони впервые за двадцать лет перестал быть памятью о дороге и стал её продолжением.
Пропустили начало?
