ЧАСТЬ 4 — Я отказалась поселить свекровь в своей квартире, но после одного звонка муж резко перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я приложила телефон к уху.

— С кем я говорю? — спросила женщина.

— С Екатериной, женой Артёма. Что значит второй залог?

— В августе оформляли потребительский кредит под обеспечение недвижимости. В заявлении указано, что Евдокия Степановна лично присутствовала у нотариуса.

Бабушка медленно села в кресло. Латунная ручка трости блеснула у её колена.

— В августе я лежала после перелома, — сказала она. — И не выходила из дома.

Артём шагнул ко мне.

— Отдай телефон.

— Не подходи.

Он остановился. Не из-за моего голоса. За его спиной стоял риелтор, который уже понял, что оказался внутри чужой аферы.

— Я не знал про второй кредит, — сказал он.

— Ты подписал первый.

— Первый был ради мамы.

— Враньё, — тихо произнесла Татьяна Петровна.

Мы все повернулись к ней.

Она стояла у окна и мяла край своей кофты, тот самый воротник, который поправляла перед каждым обвинением.

— Мама, замолчи, — сказал Артём.

— Я молчала слишком долго.

Она посмотрела на меня.

— Кредит брал не он один. Я привела его к нотариусу. Сказала, что у меня есть право подписать бумаги за мать. Мне обещали, что покупатель внесёт деньги быстро. Мы хотели снять отдельную комнату, нанять сиделку и оставить остальное себе.

— Кому «себе»? — спросила я.

Татьяна Петровна сжала губы.

— Мне. У меня долг за лечение мужа. Артём обещал закрыть его, а потом начать новую жизнь.

Артём резко обернулся.

— Ты сказала, что деньги нужны только тебе!

— А ты сказал, что квартира всё равно достанется тебе после смерти матери.

Их разговор полетел по комнате, как разбитая посуда.

Риелтор отступил к двери.

— Я возвращаю задаток и ухожу. Мне не говорили о поддельной доверенности.

— Вы видели паспорт? — спросила я.

— Видел. Но женщина в нотариальной конторе была в очках и почти не разговаривала.

Бабушка подняла голову.

— У меня в тот день были опухшие глаза. Но я была дома.

Она достала из шкафа календарь. На нужной странице стояла её запись: «Вторник. Перевязка. Медсестра Лида, 14:30». Под записью была подпись медсестры и номер вызова из поликлиники.

— Лида приходила ко мне в тот день, — сказала бабушка. — И видела, что я не могла даже до ванной дойти.

Я позвонила медсестре. Та приехала через сорок минут, всё ещё в синем медицинском халате, пахнущем спиртом и мятными леденцами.

— Я помню, — сказала Лидия. — Евдокия Степановна лежала с гипсом. Выйти она не могла.

Артём отступил.

— Это ничего не доказывает.

Лидия достала из сумки журнал посещений.

— В нём указано время. И мой рабочий телефон. Пусть проверяют.

Бабушка посмотрела на сына.

— Ты не просто хотел поселить меня к Кате. Ты хотел сделать её виноватой, если я умру. Тогда кредит бы повесили на неё, а квартиру продали без вопросов.

— Я не хотел твоей смерти!

— Но хотел, чтобы я стала подписью на твоём долге.

Татьяна Петровна заплакала. Не красиво, не тихо — уткнувшись лицом в ладони.

— Артём, отдай Кате ключи от сейфа, — сказала она.

Он замер.

— Какого сейфа?

— Не притворяйся. Я видела, куда ты убрал печать и оригиналы.

Артём бросился к шкафу. Я успела закрыть его собой.

— Выйди из комнаты.

— Там мои документы!

— Нет. Там документы бабушки.

Он ударил ладонью по дверце. Дерево глухо треснуло.

Евдокия Степановна достала из кармана маленький металлический свисток и поднесла к губам. Звук вышел резким, почти детским.

В соседней квартире сразу открылась дверь. Сосед Михаил, бывший участковый, вошёл без пальто.

— Что случилось?

— Вызовите нотариуса и службу безопасности банка, — сказала я. — И оставайтесь свидетелем.

Артём смотрел на нас так, будто только сейчас понял: привычные угрозы больше не работали.

Через два часа нотариус приехала с архивной папкой. Она сравнила подписи, проверила журнал регистрации и сняла копии с доверенности.

— Документ составлен с нарушениями, — сказала она. — Лицо, указанное как собственница, не присутствовало. Сделка будет приостановлена.

— А залог? — спросила я.

— Банк получит уведомление. До выяснения обстоятельств квартира не может быть продана.

Артём сел на табурет. Футболист на его телефоне продолжал кричать о забитом мяче, но никто не обращал внимания.

Я вызвала его сестру Марину. Она приехала поздно вечером, увидела бумаги и долго молчала, перелистывая страницы.

— Я переведу бабушку к себе, — сказала она.

Евдокия Степановна покачала головой.

— Я не хочу быть чемоданом, который родственники передают друг другу. Я останусь у Кати, если она согласится. Но не как хозяйка и не как надзирательница.

Я посмотрела на её трость, на коробку с вышитой лошадью, на трещину в дверце шкафа.

— Останетесь, — сказала я. — Но Артём здесь жить не будет.

Он поднял голову.

— Ты меня выгоняешь?

— Я возвращаю тебе последствия твоего решения. Не больше.

— Куда мне идти?

Татьяна Петровна сняла с вешалки его серую футболку и положила ему на колени.

— Ко мне. В комнату, которую ты собирался сдавать, пока продавал мамину квартиру.

Он повернулся к ней.

— Ты же сама всё начала.

— Да, — сказала она. — Поэтому и буду разгребать рядом с тобой.

Это не было примирением. Просто две стороны одной лжи наконец перестали делать вид, что виновата только Катя.

На следующий день я отвезла бумаги в банк, а потом вернулась к бабушке. Мы сидели у балкона, где под старым линолеумом вздулась доска.

— Знаешь, — сказала Евдокия Степановна, — я специально не говорила тебе о доле.

— Я догадалась.

— Хотела проверить, останешься ли ты рядом, когда думать будет невыгодно.

Я усмехнулась.

— Вы тоже мной пользовались.

— Пользовалась. Но не собиралась лишать тебя квартиры.

Я поставила на стол её лекарства.

— Тогда договоримся. Вы оплачиваете ремонт из своей пенсии, я выбираю мастера, а Артём больше не получает от вас ни рубля.

— Жёсткая стала.

— Просто научилась читать бумаги до того, как подписывать.

Через неделю банк отменил оба залога после проверки. Риелтор вернул задаток покупателю и сам передал нотариусу переписку с Артёмом. Татьяна Петровна призналась во всём, чтобы не позволить сыну свалить подделку на неё одну. Ей пришлось продать машину и закрыть часть долга, а Артём устроился на ночную работу в склад, потому что прежнюю зарплату он тратил ещё до того, как получал.

Я не пошла смотреть, как он забирает вещи.

Мне хватило записки, которую он оставил на кухонном столе: «Я думал, ты никуда не денешься».

Я перевернула лист и написала на обратной стороне: «Ошибался».

Потом отнесла коробку с вышитой лошадью в комнату Евдокии Степановны. Она открыла её, достала договор и положила рядом маленький ключ от сейфа.

— Это тебе, — сказала она.

— Мне не нужен ключ.

— Нужен. Не от сейфа. От привычки молчать.

Я взяла его. Металл оказался тёплым от её ладони.

За балконом мастер проверял прогнившие доски, а бабушка впервые за много дней сама подошла к окну, держась за перила.

— Катя, — позвала она.

— Что?

— Если Артём позвонит, не открывай ему сразу.

— Я знаю.

Она кивнула на трость с латунной ручкой.

— Пусть сначала объяснит, почему на ней осталось столько чужой пыли.

Я посмотрела вниз: на лестнице Артём стоял с пакетом вещей, а в руке держал не наши ключи, а ту самую схему квартиры, исчерканную красным карандашом.

Он поднял глаза.

Я не сказала ему ни слова.

Только бабушка постучала тростью по полу и произнесла:

— Мастеру, Катя. Балкон должен выдержать нас обеих.

Оцените статью