ЧАСТЬ 4
— Сколько? — спросил я.
Марко прикрыл микрофон ладонью.
— Двести тысяч долларов. С пометкой «за молчание».
Элена побледнела.
— Я не брала эти деньги.
— Я знаю, — сказал я.
Кин резко направился к телефону, но Сал перехватил его руку. Золотая трость упала на ковёр и глухо прокатилась под шкаф.
— Не трогай её, — сказал Сал.
— Ты работаешь на меня, — процедил Кин.
— Я работал на Винсента. А теперь я работаю на правду.
Кин дёрнулся, но Сал удержал его без усилия.
Эмма прижималась к Элене. Её мокрый шнурок всё ещё тянулся по полу, оставляя тёмную полоску на светлом ковре.
Я смотрел на перевод в телефоне и понимал: Кин не просто пытался выселить семью. Он хотел, чтобы Элена выглядела продажной, а я — человеком, который слишком поздно вспомнил о собственной дочери.
— Марко, откуда пришли деньги?
— Из фонда реконструкции. Но поручение подписал не Кин.
Я поднял глаза.
— Кто?
Марко перевернул экран.
— Финансовый директор твоей компании. Твоя тётя Розалинда.
В переговорной стало тихо, но это была не спокойная тишина. В ней обрушивались двадцать лет семейных объяснений.
Розалинда была единственным человеком, которому я доверял без проверки. После смерти отца она говорила, что спасла компанию от банкротства, а меня — от позора прошлого.
Я набрал её номер.
— Винсент, не делай резких шагов, — сказала она вместо приветствия. — Кин должен был всё закончить до пятницы.
— Что именно?
— Уничтожить старую папку. И забрать девочку.
Элена закрыла рот рукой.
У меня внутри словно лопнула натянутая проволока.
— Ты подделала документы?
— Я исправила ошибку твоего отца. Он собирался признать ребёнка, а потом передумал. Компания не может зависеть от одной женщины и её воспоминаний.
— Я не спрашивал о компании.
— Ты всегда спрашивал только о ней. Поэтому я дала тебе то, что ты хотел видеть: успешную жизнь без прошлого.
Я включил громкую связь. Эмма слушала, не понимая всех слов, но узнавая своё имя в дыхании взрослых.
— Почему вы сказали маме, что я отказался от неё? — спросил я.
Розалинда ответила после короткой паузы:
— Потому что ты бы выбрал её.
Элена закрыла глаза. Кин перестал вырываться.
Вот чего они боялись. Не скандала. Не денег. Моего выбора.
Я положил телефон на стол.
— Марко, заморозь сделку по району. Все проекты фонда — на независимую проверку.
— Винсент, это обрушит акции, — предупредил он.
— Пусть.
Кин усмехнулся, но в его лице уже не было уверенности.
— Ты потеряешь миллиарды ради женщины, которая скрывала ребёнка.
Элена шагнула вперёд.
— Я скрывала её от тех, кто хотел превратить её в рычаг. И я ошиблась, решив, что Винсент похож на вас.
Я посмотрел на неё.
— Ты не ошиблась во всём. Я действительно не искал тебя.
Эти слова дались тяжелее денег.
— Я поверил письму, которое никогда не получил. Потом убедил себя, что мне не больно. Это было проще, чем признать: я струсил.
Элена не бросилась мне на шею. Она только крепче обняла Эмму.
— Быть её отцом — не право, которое появляется вместе с подписью.
— Я знаю.
— Тогда не покупай нас.
Я посмотрел на банку с монетами.
— Я не буду.
— И не отдавай нам дворец, чтобы загладить вину.
— Не отдам.
Эмма осторожно подняла голову.
— А дом?
Я присел перед ней, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Дом уже твой и твоей мамы. Но не как подарок от богатого человека. Я отменю выселение, верну жильцам их договоры и передам управление независимому жилищному фонду. Ты согласна?
Она долго думала.
— А деньги из банки?
— Их решать тебе.
Эмма посмотрела на Элену.
— Можно купить маме настоящий холодильник? Наш шумит и иногда загорается.
Элена рассмеялась сквозь слёзы. Я тоже улыбнулся, хотя горло сдавило.
— Можно, — ответил я. — Но только если ты оставишь себе деньги на мороженое.
— Я оставлю десять долларов.
— Почему десять?
— За девяносто одну неделю ожидания.
Кин всё ещё стоял у стола. Я повернулся к нему.
— Ты хотел башню на месте её дома. Получишь пустой участок и расторгнутый договор.
— Ты не можешь просто уничтожить проект.
— Могу. Я его владелец.
— А Розалинда?
— Она больше не управляет ни одним моим счётом.
Я не вызвал никого за Кином. Марко сам передал все документы совету директоров и финансовым проверяющим. Через час Кин потерял доступ к проекту, а Розалинда прислала мне длинное письмо, в котором не было ни одного слова о семье — только о потерях компании.
Я удалил его не сразу.
Сначала отправил ей одну строку: «Ты ошиблась: я выбрал не прошлое и не деньги. Я выбрал узнать свою дочь».
Потом мы втроём поехали к дому на Уэст-Хейзел. Элена сидела рядом, Эмма — сзади, а банка монет стояла между ними на сиденье и позвякивала на каждой выбоине.
У подъезда нас ждал старый холодильник, который действительно гудел так, будто собирался взлететь. Эмма ткнула в него пальцем.
— Его тоже заберём?
— Обязательно, — сказал я.
Она посмотрела на меня настороженно.
— Ты придёшь в пятницу?
Я почувствовал, как этот вопрос разрезал всё, что осталось от моей прежней жизни.
— Приду в четверг. В пятницу тоже. И в субботу, если разрешишь.
— А если мама не разрешит?
Элена встретилась со мной взглядом.
— Тогда ты будешь ждать снаружи и не станешь покупать вход.
Я кивнул.
Эмма открыла банку, достала одну монету и вложила её мне в ладонь.
— Это тебе.
— За что?
— Чтобы ты помнил: я не просила тебя стать богатым.
Я сжал монету. На её ребре осталась вмятина, будто кто-то когда-то пытался раздавить её зубами.
Эмма взяла меня за палец и повела к старому холодильнику.
— Папа, он опять загорится. Ты умеешь чинить такие вещи?
Я посмотрел на Элену. Она не улыбалась, но и не отступила.
— Нет, — честно ответил я. — Зато знаю человека, который умеет.
— Тогда звони ему.
Я достал телефон, а Эмма уже открывала банку и пересчитывала деньги на новый холодильник.
На её ладони блестели девяносто одна неделя ожидания — и одна монета, которой она наконец заплатила не за дом, а за первый настоящий разговор с отцом.
Пропустили начало?
