ЧАСТЬ 4
Эмили не закончила фразу, но ответ уже лежал на столе между тарелками с нетронутым тортом и бокалом, который Джош так и не успел поднять.
Он посмотрел на её телефон.
Потом на меня.
— Я собирался всё вернуть, — сказал он.
— Ты говорил это восемь лет.
Голос у меня не дрогнул. Внутри, наоборот, будто натянулись все провода сразу.
Эмили отошла от стола. Каблук зацепился за ножку стула, и тот тихо скрипнул по каменной плитке.
— Ответь мне, — сказала она. — Сколько денег ты взял у Маркуса за последний год?
— Это не твоё дело.
— Я собиралась выйти за тебя замуж.
— И выйдешь.
Он шагнул к ней, но она подняла руку.
— Не подходи.
Её отец достал телефон и открыл банковское приложение.
— Перевод, который я отправил тебе сегодня утром, уже возвращён банком? — спросил он меня.
— Нет.
— Тогда я отменяю его сейчас.
Джош резко повернулся.
— Ты не можешь!
— Могу. Я вкладываю деньги в компанию, а не в спектакль, где мой будущий зять выдаёт чужую квартиру за свою.
Он сделал движение к отцу Эмили, но тот отступил за спинку кресла.
— Даже не пытайся меня убедить, — сказал он. — Я видел достаточно.
На соседних столах люди начали коситься в нашу сторону. Официант принёс счёт, остановился в двух шагах и, почувствовав напряжение, положил папку на край свободного стола.
Джош вдруг повернулся ко мне.
— Ты доволен? Ты разрушил мою свадьбу перед всеми.
— Я принёс тебе подарок.
— Ты принёс выселение!
— После того как ты попытался присвоить квартиру.
— Я твой брат!
Эти слова ударили сильнее, чем крик.
Я посмотрел на него и вспомнил, как он спал на моём диване, укрывшись рекламным пледом с изображением горного велосипеда. Он тогда храпел, утром просил одолжить ему денег на кофе и клялся, что однажды всё изменится.
Но между тем Джош успел привыкнуть не к моей помощи, а к отсутствию последствий.
— Именно поэтому я слишком долго закрывал глаза, — сказал я.
Мама встала и подошла ко мне.
— Маркус, ты знал о подделанной подписи?
— Не знал до сегодняшнего дня.
— Почему не сказал нам раньше, что квартира твоя?
Я посмотрел на родителей.
— Потому что хотел, чтобы Джош хотя бы один раз почувствовал, что он сам чего-то добился. Я боялся, что если напомню ему о помощи, он станет ещё меньше. Поэтому молчал.
Отец тяжело сел.
— А он сделал твоё молчание частью своей лжи.
Это была самая точная фраза за весь вечер.
Управляющая раскрыла папку перед Джошем.
— Господин Рид, уведомление вступает в силу через тридцать дней. До этой даты вы обязаны оплачивать согласованную аренду и не имеете права менять замки, передавать помещение третьим лицам или представлять себя владельцем.
— Я не подпишу это.
— Ваша подпись уже не требуется для вручения.
Она протянула ему экземпляр.
Джош не взял его.
Тогда Томас, дворник, поставил на стол маленькую металлическую бирку с номером смены.
— Возьмите, — сказал он. — Я не хочу больше держать у себя доказательство того, что вы просили меня солгать.
Джош посмотрел на бирку, будто она была ножом.
— Ты предал меня.
— Нет, — ответил Томас. — Я просто не стал предавать Маркуса.
В этот момент Эмили сняла с пальца кольцо.
Не бросила его. Не устроила громкой сцены. Просто положила рядом с нетронутым кусочком торта.
— Я не выйду за человека, который объясняет ложь словом «амбиции», — сказала она.
Джош побледнел.
— Эмили, подожди.
— Я ждала весь вечер.
— Ты не понимаешь, что я хотел для нас.
— Понимаю. Ты хотел, чтобы все думали, будто ты уже стал тем, кем только притворяешься.
Она повернулась к своим родителям.
— Я поеду домой с вами.
Отец кивнул. Мать Эмили сняла с кресла её пальто и накинула ей на плечи.
Джош остался стоять у стола один, рядом с бумагой, которую не хотел брать.
Я достал из кармана конверт с шестью месяцами аренды.
Джош увидел его и невольно сделал шаг вперёд.
— Если ты всё-таки брат, отдай деньги, — сказал он.
Я посмотрел на конверт.
Потом разорвал его пополам.
Не из злости. Просто этот подарок предназначался людям, которые начинали совместную жизнь честно. Таких людей передо мной больше не было.
— Деньги пойдут на погашение твоего долга за последние месяцы, — сказал я. — Остаток я переведу не тебе, а управляющей компании. Чтобы ты не смог назвать это очередным подарком.
Он сжал челюсть.
— Ты хочешь оставить меня ни с чем.
— Нет. Я оставляю тебе то, что ты всё время отодвигал: собственные решения.
— Ты думаешь, это сделает тебя лучше?
— Нет. Но, может быть, сделает тебя честнее.
Мы забрали родителей и спустились на лифте. Никто не говорил. На зеркальной стене отражались наши лица: уставшие, чужие, слишком взрослые для семейной ссоры, которая началась с одного конверта.
Внизу отец остановил меня у стойки гардероба.
— Ты не обязан оплачивать его долги, — сказал он.
— Я знаю.
— И не обязан объяснять ему, почему.
— Это я тоже знаю.
Мама сжала мою руку.
— Ты его всё ещё любишь?
Я ответил не сразу.
— Да. Но любовь не должна превращать человека в хозяина твоей жизни.
Через час мне позвонила Эмили.
Я вышел на улицу, где у входа в отель стоял фургон с рекламой свадебного торта. На борту была нарисована многоярусная башня, слишком праздничная для этого вечера.
— Маркус, — сказала она, — я нашла ещё кое-что.
— Что?
— Джош оформил залог не только на квартиру. Он указал твою мастерскую в качестве второго актива.
Я сжал телефон.
— У меня нет мастерской.
— В документах есть. Зарегистрирована на твоё имя. Адрес совпадает с помещением, которое ты арендовал для его бизнеса.
На несколько секунд я перестал слышать улицу.
Вот почему он так торопился. Ему нужна была не только квартира. Он пытался превратить всё, что я когда-либо оплачивал, в доказательство собственной состоятельности.
— Где сейчас эти документы? — спросил я.
— У моего отца. Он передаст их тебе завтра.
— Спасибо.
— Маркус… прости, что поверила ему.
— Ты поверила не ему. Ты поверила человеку, которым он хотел казаться.
После звонка я вернулся в ресторан один.
Джош всё ещё сидел за столом. Перед ним лежали уведомление, разбитый конверт и свадебное кольцо Эмили.
Он держал в руках ту самую металлическую бирку Томаса.
— Зачем ты вернулся? — спросил он.
— Забрать родителей.
— Я могу исправить всё.
— Начни с документов.
— Я подпишу отказ от любых претензий на квартиру и мастерскую.
— Завтра утром.
— А потом?
Я посмотрел на кольцо рядом с крошкой глазури.
— Потом ты сам решишь, что делать с остальными долгами.
Он опустил глаза на бумагу.
— Ты правда больше не хочешь быть моим братом?
Этот вопрос оказался честнее всех его прежних слов.
— Хочу, — ответил я. — Но не твоим кошельком, свидетелем и запасным планом.
Я подвинул ему уведомление.
— Подпиши получение.
Он взял ручку. Рука у него дрожала, но подпись вышла разборчивой.
Когда Джош закончил, Томас забрал металлическую бирку со стола и прикрепил её к своему поясу.
— Номер смены должен быть у того, кто действительно работает здесь, — сказал он.
Джош посмотрел на него, потом на меня.
Впервые за весь вечер он не пытался превратить чужую вещь в доказательство собственной власти.
Я забрал папку с документами и вышел к родителям. В кармане у меня осталась половина золотой полосы от разорванного конверта.
На ней всё ещё были видны слова, которые я написал перед ужином: «Горжусь тобой, младший брат».
Я не выбросил полоску.
Просто зачеркнул последнее слово и оставил рядом другое: «Живи сам».
А на террасе, среди остывшего торта и несостоявшейся свадьбы, Джош впервые подписал не обещание, а последствия.
Пропустили начало?


