ЧАСТЬ 4
…Рикер несколько секунд держал телефон у уха, будто надеялся, что голос на другом конце сам превратится в ошибку.
— Назовите фамилию, — сказал он.
Он послушал ответ.
— Понял. Никому не открывайте хранилище до нашего приезда.
Вивика прижала ладонь к груди.
— Рикер, не смей устраивать спектакль на поминках.
— Это ты устроила спектакль восемь лет назад.
Он повернулся к охраннику.
— Нам нужно выйти.
— Госпожа Элеонора оставила другие инструкции, — ответил мужчина. — До приезда человека из хранилища никто не покинет библиотеку.
Вивика резко побледнела.
Я увидела, как она посмотрела на окно, потом на телефон, потом на Палому. В этом взгляде не было раскаяния. Только расчет.
Я встала перед дочерью.
— Даже не думайте подходить к ней.
— Я не собиралась, — процедила Вивика.
— Вы только что отправили кому-то сообщение с ее именем.
— Я хотела защитить семью.
— От кого?
— От тебя.
Рикер шагнул между нами.
— Хватит.
Но Вивика уже поняла, что теряет контроль. Она выпрямилась и заговорила быстрее:
— Ты не знаешь, что сделала Жазель. Она собиралась рассказать Элеоноре о твоих долгах и разрушить сделку с банком. Она использовала ребенка, чтобы получить деньги.
Я почувствовала, как внутри поднимается старая, почти забытая боль.
— Я не знала, что ты существуешь, когда родилась Палома, — сказал Рикер.
— Потому что я не позволила тебе узнать.
— Зачем?
Вивика посмотрела на него.
— Потому что ты бы выбрал ее.
В библиотеке стало так тихо, что я услышала, как в настенных часах перескочила стрелка.
Это было признание. Не в краже. В главном.
Мистер Белл закрыл тетрадь.
— Она сама подписала распоряжение скрыть беременность Жазель. Вот копия.
Рикер взял документ. Внизу стояла подпись Вивики, а рядом — отпечаток печатки семейного фонда.
Он перечитал страницу дважды.
— Ты сказала мне, что Жазель обманула меня.
— Я сказала то, что нужно было сказать.
— Ты выгнала ее беременную.
— Я спасала компанию!
— Нет, — тихо произнес он. — Ты спасала власть.
В этот момент дверь библиотеки открылась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с дорожной сумкой и папкой под мышкой.
— Я Марта Белл, — сказала она. — Внучка мистера Белла.
Старик поднял голову.
— Марта?
— Я работала в архиве фонда до того, как Вивика уволила меня. Элеонора попросила меня отвезти оригинал завещания в хранилище. Но я не успела.
Вивика отступила.
— Ты украла документ.
— Нет. Я спасла его от вас.
Марта достала из папки нотариально заверенное завещание. В нем Элеонора оставляла фонд не Вивике и не Рикеру. Она передавала его независимому попечительскому совету, а Рикеру поручала открыть детскую клинику на тех самых деньгах, которые исчезли из отчетов.
Но была еще одна страница.
Элеонора завещала Жазель место финансового управляющего клиники и право отозвать любое решение, принятое с нарушением отчетности.
Я покачала головой.
— Я не просила об этом.
— Она знала, что вы откажетесь, — сказал Белл. — Поэтому оставила вам не деньги, а возможность вернуть их детям.
Рикер посмотрел на меня.
— Ты возьмешься за это?
— После того, что ваша семья сделала со мной?
— Не ради меня.
Я взглянула на Палому. Она держала в руках маленькую коробку с пирожным, которое успела снять со стола.
— Мама, а клиника — это где лечат детей?
— Да.
— Тогда надо проверить, чтобы там никто не украл деньги.
Я закрыла глаза на секунду.
В этой простой фразе было всё, ради чего Элеонора оставила мне документы.
Не месть. Не возвращение к Рикеру. Не попытка доказать, что я была достойна их семьи.
Дети, которым не должно было быть дела до чужой жадности.
Я подписала согласие на временное управление фондом прямо на столе библиотеки. Рикер подписал отказ от права единоличного решения. Вивика попыталась поставить подпись вместо него, но Рикер забрал ручку.
— Ты больше ничего за меня не подпишешь.
Она посмотрела на него с ненавистью.
— Ты пожалеешь, что выбрал их.
— Я жалею только о том, что восемь лет назад не задал одного вопроса.
— Какого?
Рикер посмотрел на меня.
— «Жазель, ты беременна?»
Я не ответила.
Некоторые вопросы приходят слишком поздно, чтобы вернуть прежнюю жизнь. Но иногда они все еще могут открыть человеку дорогу к той, которую он разрушил.
Утром мы приехали в мою пекарню. Не втроем — Палома пока не хотела оставаться с Рикером наедине. Он согласился ждать столько, сколько понадобится.
Он стоял у витрины и держал в руках папку Элеоноры. Рядом лежала коробка с теми самыми маленькими пирожными, которые я испекла для поминок.
— Я не буду просить тебя простить меня, — сказал он.
— Хорошо.
— И не стану требовать, чтобы Палома называла меня отцом.
— Еще лучше.
— Но я могу приходить по средам? Помогать ей с математикой?
Палома выглянула из-за кухонной двери.
— Ты умеешь считать дроби?
Рикер улыбнулся.
— Лучше, чем я умею быть отцом.
Она долго смотрела на него, потом поставила на прилавок тарелку с двумя пирожными.
— Тогда начнем с дробей. Одно тебе, одно мне.
Рикер сел напротив нее. Он не пытался обнять дочь. Не оправдывался. Просто взял карандаш и стал объяснять, как разделить пирожное на равные части.
Я смотрела на его руки и думала о той папке на столе восемь лет назад. Вивика тогда решила, что одной подделанной страницы хватит, чтобы стереть меня из их жизни.
Она ошиблась.
Не потому, что я вернулась к Рикеру.
А потому, что Палома сама придвинула к нему тарелку и сказала:
— Папа, ты неправильно разделил.
Пропустили начало?



