ЧАСТЬ 4
Грант схватился за край стола.
— Что ты сказала?
Доротея отступила к плите, а на её лице впервые проступило не раздражение, а расчёт. Она смотрела на сына так, словно оценивала, сколько времени у него осталось.
— Небольшая слабость, головокружение, боль в боку, — произнесла она. — Ты думал, что это от работы и недосыпа.
— Ты травила меня?
— Я готовила тебя к будущему.
Мейбл зажала рот рукой. Теодор тяжело опустился на стул. У меня внутри всё сжалось: ребёнок толкнулся, а перед глазами всплыла строка из сообщения руководителя группы — редкое наследственное отравление.
— Грант, — сказала я, — садись. Не двигайся резко.
— Ты знала?
— Я знала только, что в подливе антифриз. Про тебя узнала сейчас.
— И всё это время ты была не бухгалтером?
— Нет.
Он смотрел на меня, будто пытался соединить два несовместимых лица: женщину, которую целовал по утрам, и агента, который сейчас оценивал цвет его кожи, частоту дыхания и размер зрачков.
— Кто ты?
— Вивьен Хартвелл. Сотрудник федерального бюро. Я расследовала смерти женщин, связанных с твоей матерью.
Доротея резко рассмеялась.
— Наконец-то честность за этим столом.
— Ты хотела, чтобы я вошла в семью, — сказала я.
— Я хотела, чтобы ты вошла в семью, где больше никто не задаёт вопросов. Но ты оказалась слишком любопытной.
Грант поднял голову.
— Мама, зачем тебе был нужен мой ребёнок?
Доротея ничего не ответила.
Теодор медленно раскрыл ладонь. В ней лежал маленький латунный ключ.
— Потому что после рождения мальчика ты собирался изменить завещание, — сказал он. — Ты хотел передать детский медицинский фонд не ей, а ребёнку. Доротея потеряла бы контроль над последними деньгами.
Грант побледнел.
— Я не говорил тебе.
— Ты говорил всё, — ответила мать. — Когда спал после таблеток.
В кухне запахло не лавандой, а горелым маслом. На плите закипал соусник, в котором растворялась последняя страница тетради.
Я достала карту памяти из потайной строчки и вставила её в телефон. На экране появились сканы банковских переводов, которые я получила ещё утром. Но среди них обнаружилась новая папка, созданная не мной.
Название было коротким: «Элинор».
Я открыла первый файл. Там лежало свидетельство о рождении, выданное сорок пять лет назад. Мать: Доротея Хартвелл. Отец: Теодор Хартвелл. Ребёнок: Элинор Вейл.
Грант наклонился к экрану.
— Элинор была не первой женой?
Теодор закрыл глаза.
— Она была моей дочерью.
Доротея побледнела.
— Ты обещал никогда не говорить.
— Я обещал, пока ты не тронешь ещё одного ребёнка.
Теперь всё сложилось. Доротея не убивала женщин ради состояния с самого начала. Она уничтожала тех, кто мог раскрыть, что Элинор была её дочерью от первого брака, которую она отдала в чужую семью, а потом попыталась вернуть через поддельное наследство. Когда Элинор отказалась, Доротея убила её и сорок лет стирала следы.
Но это не оправдывало ни одной смерти.
— Где Элинор сейчас? — спросила я.
Теодор указал на стену за старым буфетом.
— Внутри есть ниша. Я спрятал её письма.
Доротея рванулась к стене. Грант встал между ними.
— Не подходи к этому месту.
— Ты не понимаешь, что там!
— Понимаю достаточно.
Он снял со стены семейный портрет. За рамой действительно обнаружилась ниша, а в ней — пачка писем, перевязанная зелёной лентой, и маленький медальон с фотографией девочки.
Я прочитала первое письмо вслух.
— «Мама, я не вернусь к тебе, пока ты не перестанешь наказывать всех вокруг за то, что сама меня бросила».
Доротея закрыла лицо ладонями.
В этот момент снаружи взвыла сирена. Не полиция. Машина медицинской службы, вызванная моим руководителем по тревожному сигналу перед ужином. Следом во двор въехали два неприметных автомобиля.
Грант пошатнулся.
— Мне нужно в больницу?
— Немедленно, — сказала я. — Если мы успеем вывести токсин, у тебя будет шанс.
Он посмотрел на мать.
— А она?
— Она ответит за всё. Но не сегодня решать, кем тебе быть.
Доротея вдруг бросилась не к выходу, а к соуснику. Она схватила его и прижала к губам.
— Если вы заберёте меня, я скажу, где деньги, — прошептала она. — Я всё верну.
— Ты не поняла, — ответила я. — Деньги уже не главные.
— Для тебя нет. Для него — да.
Грант оттолкнул соусник. Тот разбился о каменный пол, и густая жидкость растеклась между его ботинками.
— Я не хочу ничего, что пахнет твоей кухней.
Это было единственное решение, которое Доротея не смогла купить.
Мейбл передала мне тетрадь.
— Возьмите её. Я слишком долго держала это под фартуком.
— Вы будете свидетельствовать?
Старуха посмотрела на обожжённое запястье.
— Я буду говорить. Даже если голос сорвётся.
Теодор попросил меня забрать письма Элинор.
— Не дайте ей исчезнуть второй раз.
— Не дам.
В машине скорой помощи Грант лежал под кислородной маской. Я держала его руку, пока врач брал кровь. Он не просил прощения и не обещал измениться. Только смотрел на потолок и повторял имя сестры, которую никогда не знал.
— Вивьен, — сказал он наконец, — если ребёнок будет девочкой, назови её Элинор.
Я сжала его пальцы.
— Сначала выживи сам. Потом поговорим.
За окном сотрудники бюро вывели Доротею из дома. На её плечах всё ещё блестели жемчужины, но теперь они казались не украшением, а тяжёлой цепью.
Перед отъездом я вернулась на кухню за своей сумкой. На полу лежала серебряная ложка, та самая, которой Грант пытался заставить меня проглотить яд. Я подняла её и положила рядом с тетрадью Элинор — не как доказательство, а как вещь, с которой началась правда.
На первой странице тетради, под списком имён, оставалась одна чистая строка.
Мейбл взяла ручку и написала туда имя Элинор Вейл.
Чернила легли ровно, без дрожи.
«Больше не прячься, девочка», — сказала она, и латунная ложка тихо звякнула о край стола.



