ЧАСТЬ 4
Элиас не договорил, потому что снаружи раздался топот. Ансельмо вырвал руку и бросился к выходу, но Эстер встала у прохода.
— Отойди, — приказал он.
— Ты уже отнял у нас достаточно.
Его плечо ударило её в грудь. Эстер отступила, зацепилась каблуком за камень и упала. Я схватила топор, но Элиас оказался быстрее: он подставил плечо под руку Ансельмо и прижал его к стене.
— Ещё шаг — и ты останешься здесь до утра.
— Ты не посмеешь.
— А ты посмел оставить девочку в снегу.
Ансельмо дёрнулся, но сил у него было меньше, чем ярости. Элиас связал ему запястья ремнём от телеги, а я помогла Эстер подняться. На её губе выступила кровь.
— Ты ранена?
— Только гордость, — прошептала она. — Мама бы рассердилась, если бы я позволила ему победить.
У входа стояли ещё двое мужчин — Бартон, приказчик рудника, и старый Харпер, почтальон. Они пришли вместе с Эстер, пока мы были в темноте.
— Я не знал, что она пойдёт сюда, — сказал Харпер, кивая на Эстер. — Но она остановила меня на дороге и потребовала отвезти её к Элиасу.
Ансельмо рассмеялся.
— Вы все решили поверить бумажкам, которым два года никто не верил?
Я подняла договор.
— Не бумажкам. Моей матери.
— Твоя мать была больной и напуганной женщиной.
— Но она считала деньги лучше тебя.
Я развернула расписку и показала её Бартону. Он долго смотрел на подпись, потом достал из кармана складные очки.
— Печать рудника настоящая, — сказал он. — А вот этот участок действительно был продан Розе Салазар. Я видел книгу сделок. После смерти владельца её перенесли в архив, а потом кто-то вырвал страницу.
— Кто? — спросил Элиас.
Бартон посмотрел на Ансельмо.
Дядя дёрнулся и крикнул:
— Я вырвал её, потому что иначе Мариана всё равно получила бы землю! Вы не понимаете? Роза собиралась уехать с ней в Денвер. Она хотела продать мастерскую, забрать дочь и оставить меня ни с чем!
В пещере стало тесно от его признания.
Эстер медленно сняла с головы материнский платок.
— Она не собиралась оставлять тебя ни с чем. Она собиралась дать тебе работу в мастерской.
Ансельмо отвернулся.
— Она жалела меня.
— Нет, — сказала я. — Она доверяла тебе.
Он посмотрел на меня, и в его лице впервые появилась не злость, а усталость человека, который слишком долго кормил собственную ложь.
— Я вложил деньги в шахту, — сказал он тише. — Думал, быстро верну. Потом шахта закрылась. Я пытался отыграться. Когда понял, что потерял всё, уже не мог признаться.
— Поэтому взял мамины деньги?
— Сначала хотел только занять.
— А потом выгнал меня?
Он молчал.
Элиас шагнул к нему.
— Ты хотел, чтобы она погибла в горах. Тогда никто бы не спросил о договоре.
— Я хотел напугать её, — огрызнулся Ансельмо. — Думал, она вернётся и подпишет отказ.
Эти слова услышали все.
Харпер вышел наружу и позвал людей с дороги. Бартон забрал договор и расписку, чтобы отнести их в контору рудника. Элиас настоял, чтобы Ансельмо связали и отвезли в Силвертон, где он ответит за подделку, угрозы и попытку присвоить землю. Но я не пошла следом.
Мне нужно было узнать, кто ждал меня в Денвере.
На рассвете мы спустились к станции. Мороз сделал рельсы белыми, а дыхание Люцеро поднималось густыми облаками. Я держала материнскую записку в кармане, рядом с маленькой медной печатью.
В вагоне Эстер сидела напротив меня.
— Ты меня ненавидишь? — спросила она.
— За платок — да, — ответила я. — За то, что пришла, — нет.
Она кивнула и заплакала, прикрыв лицо ладонями.
В Денвере нас встретил худой мужчина с деревянной тростью. Он стоял у дверей конторы, но не двигался навстречу, будто боялся, что одно неверное слово разрушит его надежду.
— Мариана Салазар? — спросил он.
— Да.
Он посмотрел на медную печать в моей руке.
— Твоя мать оставила её у меня двадцать лет назад.
Я не могла произнести ни слова.
— Кто вы?
— Томас Вега. Твой дед.
Элиас резко вдохнул. Эстер прижала пальцы ко рту.
Томас рассказал, что не погиб в шахтёрском лагере, как говорили в Силвертоне. Он был тяжело ранен, потерял память и только спустя годы узнал, где жила его дочь. Когда он приехал, Роза уже умерла. Тогда она оставила ему письмо через нотариуса: не вмешиваться, пока Мариана не станет совершеннолетней, иначе Ансельмо заберёт и её, и деньги.
— Почему вы не нашли меня раньше? — спросила я.
— Я нашёл. Но увидел, что ты работаешь, держишь дом и заботишься о хозяйстве. Решил, что вмешательство принесёт тебе опасность. Ошибся.
— Вы могли хотя бы постучать.
Томас опустил голову.
— Мог. И каждый день буду помнить, что не сделал этого.
Он не просил прощения. Не называл себя семьёй. Просто достал из кармана нотариально заверенное письмо Розы.
В нём мать просила передать мне не только участок, но и деньги, которые она тайно вложила в долю рудника. Эти деньги могли восстановить мастерскую и обеспечить мне право на землю. Ансельмо узнал о них и потому так отчаянно скрывал договор.
Я прочитала письмо до конца.
«Если я не успею объяснить, знай: я строила для тебя не стены. Я покупала тебе возможность самой выбрать, кто будет рядом».
В Силвертон мы вернулись через несколько дней. Ансельмо признал подделку перед владельцем рудника, потому что отрицать подпись и показания Эстер было бессмысленно. Ему пришлось продать часть имущества, чтобы вернуть украденные деньги. Дом он потерял, но я не стала отнимать у него и последнюю комнату: в старой мастерской хватало места для ночлега, а Элиас настоял, чтобы долг возвращался работой.
— Ты слишком мягкая, — сказал он мне однажды.
— Нет. Просто не хочу становиться им.
Я восстановила мастерскую отца. Эстер стала вести счета, потому что умела замечать то, что другие предпочитали не видеть. Элиас поставил новые ворота и оставил на столе пачку свежих заказов.
А Томас каждую неделю приезжал из Денвера, чтобы учить меня читать чертежи и спорить о цене железа. Мы не стали сразу близкими. На это не хватило одной встречи и одного письма.
Но он приходил.
В конце зимы я отвезла в пещеру запас досок и поставила там крепкую дверь. Не для того, чтобы жить в ней, а чтобы никто больше не оказался под камнем один на один со снегом.
Люцеро шёл рядом, волоча пустую телегу. На её борту я выжгла отцовскую подкову с трещиной.
Когда мы возвращались к мастерской, Томас ждал у ворот и держал в руках новую вывеску.
На ней было написано: «Мастерская Салазаров».
Я коснулась буквы «р» — той самой, которую мать когда-то вывела дрожащей рукой на договоре.
— Ты оставишь фамилию? — спросил Томас.
Я посмотрела на него, на Эстер, на Элиаса и на Люцеро, который нетерпеливо стукнул копытом по снегу.
— Оставлю, — сказала я. — Но теперь она будет означать не то, что вы сделали. А то, что мы построили.
Изнутри мастерской донёсся звон молотка.
И под медной печатью отца первый заказ подписала уже я.
Пропустили начало?


