
ЧАСТЬ 4
— Что с обследованием? — спросил я.
Ирина включила громкую связь.
— Георгий Мельник? — раздался в телефоне усталый женский голос. — Я врач-ревматолог из городской клиники. У вас есть несколько показателей, которые нельзя оставлять без внимания. Речь не только об артрите. Вам необходимо пройти срочное обследование сердца и сосудов.
Я посмотрел на свои руки.
Они лежали на столе, покрытые мелкими пятнами, будто принадлежали не мне, а старому рабочему, который слишком долго не замечал, как устал.
— Когда приезжать? — спросил я.
— Сегодня. Желательно прямо сейчас.
Мария резко выдохнула.
— Папа, это может подождать. Нам нужно сначала разобраться с доверенностью.
Ирина медленно повернула голову к ней.
— Он только что услышал, что может быть серьёзно болен.
— Я просто говорю, что документы важны, — ответила Мария.
— Тебе важны документы.
Наталья опустила глаза. Её серебряная застёжка на пальто качалась из стороны в сторону, ударяясь о ткань.
Я вдруг понял: вчера за столом они не просто искали причину не забрать меня. Они ждали, что я подпишу ещё что-то.
— Какую доверенность вы хотели оформить? — спросил я.
Мария выпрямилась.
— Обычную. На управление твоими счетами.
— Зачем?
— Чтобы тебе было проще.
— Мне уже проще. Я ничего не понимаю, а вы всё решаете.
Ирина вынула из папки копию документа.
— Здесь полномочия не только на оплату лечения. Здесь указано право продавать имущество, снимать деньги и менять получателей переводов.
Мария выхватила лист.
— Это черновик.
— Почему тогда ты отвезла его нотариусу как готовый документ? — спросила Ирина.
Мария замерла.
Наталья тихо сказала:
— Мария, ты говорила, что это будет только на время.
— Замолчи.
— Ты сказала, что муж должен закрыть долг до пятницы.
— Я сказала замолчи!
У меня заболело сердце, но не так, как говорил врач. Боль была глубже.
— Вы хотели забрать оставшиеся деньги?
Мария заплакала.
— Мы боялись потерять всё.
— Вы уже получили всё.
— Ты сам нам отдал!
— Деньги — да. Право распоряжаться моей жизнью — нет.
Ирина подняла папку и прижала её к груди.
— Нотариус отказался заверять документ. Он сохранил копию и записал, что Георгий не понимал содержания бумаги. Я позвонила ему после твоего звонка.
Мария посмотрела на меня.
— Папа, ты ведь не станешь делать из этого семейную войну?
Я почувствовал, как внутри поднимается прежняя злость. Та самая, из-за которой я десять лет назад написал Ирине жестокую записку и спрятал письмо Елены. Но теперь злость уже не казалась силой. Она была только привычкой, за которую я слишком дорого заплатил.
— Войну начали не я, — сказал я. — Я просто слишком долго делал вид, что не слышу выстрелов.
Мы поехали в клинику втроём: я, Ирина и водитель. Наталья осталась у архива, а Мария ушла, не попрощавшись.
В приёмном отделении Ирина держала мою папку под мышкой, а другой рукой крепко поддерживала меня за локоть.
— Ты можешь не делать этого, — сказал я.
— Чего именно?
— Заботиться обо мне.
Она посмотрела прямо перед собой.
— Я уже делаю это десять лет. Просто ты не знал.
Обследование заняло несколько часов. Врачи обнаружили тяжёлое сужение сосудов и настояли на процедуре. Когда меня повезли в палату, я попросил Ирину остаться, но она ответила:
— Я останусь, если ты скажешь правду.
— Какую?
— Ты поехал ко мне потому, что любил меня, или потому, что тебе больше некуда было идти?
Я закрыл глаза.
За стеной пищал аппарат. В коридоре катили тележку с металлическими лотками. Я снова почувствовал запах клея и мяты, который стоял в её доме.
— Сначала потому, что мне было страшно одному, — сказал я. — Потом потому, что я хотел обвинить тебя. А когда увидел папку, понял: всю дорогу обвинял не тебя.
Ирина молчала.
— Я спрятал письмо твоей матери, потому что оно разрушало мою уверенность, — продолжил я. — Мне было легче объявить твою мечту глупостью, чем признать, что ты храбрее меня.
Её губы дрогнули.
— Ты мог сказать это десять лет назад.
— Мог.
— Но не сказал.
— Нет.
Она села на стул рядом с кроватью.
— Я не верну тебе эти годы.
— Я знаю.
— И не обещаю забыть записку.
— Не надо.
— Но я могу отвезти тебя на процедуру.
Я повернул к ней голову.
— Почему?
Ирина достала из папки письмо Елены. Бумага была защищена прозрачной плёнкой, а края аккуратно восстановлены тонкими полосками японской бумаги.
— Потому что мама написала, что у меня есть руки и терпение. А я не хочу тратить их на месть.
Через два дня Наталья пришла в клинику одна. Без мужа, без документов и без серебряной застёжки на пальто. Она принесла мне коробку с домашним пудингом, но не решалась поставить её на тумбочку.
— Я знала о доверенности, — сказала она. — Мария уговорила меня. Долги были не у бизнеса мужа. Это мои долги. Я брала кредиты на имя сына.
Я спросил:
— А если бы Ирина не нашла документ?
Наталья заплакала.
— Я бы подписала.
Она не просила прощения. Только оставила на столе список проданных вещей, машину и квартиру, которые собиралась вернуть, чтобы закрыть долги. Это было не исправлением прошлого. Но впервые она принесла не оправдание, а цену собственного поступка.
Мария пришла вечером. Она стояла в дверях палаты, пока я не сказал:
— Входи.
— Я не знала, что всё так далеко зайдёт.
— Ты знала достаточно.
Она кивнула.
— Муж ушёл, когда узнал про долги. Деньги от продажи твоей квартиры почти закончились.
— Я не дам тебе новых денег.
— Я понимаю.
— Но я оплачу консультацию, чтобы ты законно разобралась с долгами. Один раз. Не больше.
Мария вытерла лицо.
— Почему ты всё равно помогаешь?
— Потому что я отец. Но это не значит, что ты можешь снова распоряжаться мной.
После процедуры мне нельзя было возвращаться в пустую квартиру. Ирина привезла мои вещи из старого коричневого чемодана в комнату над архивом. Там было тесно, зато рядом стояли книги, лампа и стол, на котором она восстанавливала чужие письма.
Я не стал переписывать на неё деньги. Не стал возвращать наследство задним числом. Деньги не могли сделать вид, будто мы не ранили друг друга.
Я открыл отдельный счёт для лечения и составил новое завещание у нотариуса, уже понимая каждую строку. Всё, что останется после медицинских расходов, должно было пойти не дочерям, а городскому архиву — на мастерскую, где Ирина учила молодых реставраторов.
Наталья получила бы свою долю только после закрытия долгов, а Мария — ничего, пока не вернёт деньги, взятые через обман. Это решение не было наказанием. Я просто впервые распределил не состояние, а ответственность.
Через неделю Ирина принесла мне восстановленную фотографию. На ней мы стояли втроём у мастерской: она с деревянным самолётом, я с клеевым ножом, а Елена смеялась за кадром.
— Ты можешь повесить её здесь, — сказала Ирина.
— Если разрешишь.
— Разрешаю.
Я прикрепил фотографию к стене рядом с расписанием процедур. Внизу, на столе, лежало письмо Елены в прозрачной папке.
Ирина включила лампу, надела хлопковые перчатки и осторожно разгладила последний загнутый угол.
— Папа, — сказала она, не отрывая взгляда от бумаги, — не называй меня больше чужой.
Я посмотрел на восстановленную подпись её матери и ответил:
— Не назову.
А она снова взяла тонкую кисть — и на этот раз дала мне подержать край листа, пока чернила возвращались на своё место.



