ЧАСТЬ 4
Я вышла в коридор, оставив дверь приоткрытой. Внутри Антон что-то быстро говорил Марине, Нина отвечала ему коротко и жёстко, а Вера шептала Лиде, что тётя никуда не уйдёт.
— Вы врач Ольги? — спросила я.
— Сергей Воронцов. Я заведовал отделением, где она лежала.
В коридоре пахло влажной бумагой и дешёвым кофе из автомата. Я прижала телефон к уху так сильно, что заболела щека.
— Что вы нашли?
— Не нашли. Вспомнили. В день перед смертью Ольга попросила меня внести в карту дополнительную запись. Я отказался без свидетеля, поэтому позвал дежурную медсестру. Она тоже слышала разговор.
— О чём Ольга говорила?
Сергей помолчал.
— Она сказала, что Антон не просто давил на неё из-за денег. Он убеждал её отказаться от лечения.
У меня перехватило дыхание.
— Почему?
— Потому что собирался представить её недееспособной. Но есть деталь важнее. Ольга сказала, что у неё есть доказательство: Антон подменил её таблетки после того, как она отказалась подписывать продажу дома.
Я прислонилась к стене. На стене висел плакат с улыбающейся семьёй, и его оторванный угол хлопал от сквозняка.
— Вы уверены?
— Я не могу утверждать, что именно это стало причиной смерти. Болезнь была тяжёлой. Но в карте есть запись о неизвестном препарате, найденном в её тумбочке. А сегодня утром медсестра принесла мне коробку, которую Ольга спрятала среди вещей.
— Где она?
— У меня. Приезжайте.
Я вернулась в комнату.
Антон сразу поднял голову.
— Что тебе сказали?
— Что Ольга оставила ещё одну вещь.
— Она мертва, Елена. Хватит вытаскивать её имя, чтобы разрушить мою жизнь.
Я посмотрела на него. На его запястье по-прежнему были часы Ольги. Только теперь я заметила: стекло было треснуто, а на задней крышке виднелась засохшая тёмная полоска.
— Ты сам разрушил свою жизнь, когда решил, что дети ничего не помнят.
— Ты не понимаешь, сколько я потерял.
— Нет. Я понимаю, сколько потеряли они.
Марина закрыла лицо руками.
— Антон, скажи правду. Ты брал деньги из фонда?
Он резко развернулся к ней.
— Я возвращал долги.
— Ты обещал, что это временно.
— Если бы я не заплатил, нас бы выселили.
Нина тихо произнесла:
— Значит, дело было не только в доме.
Антон опустился на стул. На его дорогом пальто блестела капля дождя, хотя на улице уже давно не было дождя. Он выглядел не злодеем из страшной истории, а человеком, который слишком долго убеждал себя, что отчаяние даёт ему право на всё.
— Я взял деньги, — сказал он. — Сначала немного. Потом ещё. Ольга узнала и сказала, что расскажет матери. Я испугался.
— Поэтому отнял у неё лекарства? — спросила я.
— Я не хотел, чтобы она умерла.
— Но хотел, чтобы она подписала.
Он опустил глаза.
Этого оказалось достаточно.
Не признание, которое можно было бы красиво произнести перед всеми. Просто несколько слов, сказанных потому, что дальше прятаться было некуда.
Комиссия приехала через сорок минут. Девочек опросили отдельно, без Антона. Вера рассказала, как он заставлял их повторять, что тётя Елена «устала от них». Лида показала красные следы на запястьях и сказала, что папа запирал её в кладовке, когда она плакала.
Я сидела на скамье под кабинетом и держала их матерчатого зайца. Из его порванного живота всё ещё торчала белая нитка.
Марина вышла последней.
— Я подписала отказ от участия фонда в деле, — сказала она. — И передала документы о переводах. Я не знала всей правды, но знала, что деньги исчезают. Мне было удобно не спрашивать.
— Почему вы помогали ему?
— Потому что он говорил, что вы хотите забрать наследство себе. А я поверила тому, кто говорил громче.
Она протянула мне браслет.
— Это куплено на деньги Ольги. Продайте его и оплатите девочкам жильё, пока всё не решится.
Я не взяла браслет.
— Передайте его Нине. Пусть вернётся на счёт.
Марина кивнула и впервые посмотрела на меня прямо.
В больнице Сергей показал мне коробку. Внутри лежали лекарства, старый телефон и маленький листок из блокнота. На нём Ольга написала: «Елена, не верь тому, кто просит тебя выбрать между жалостью и защитой. Защита иногда выглядит жестоко, но страх детей всегда говорит правду».
Я прижала листок к груди.
— Почему она не сказала мне раньше?
— Потому что боялась, что вы броситесь на него одна, — ответил Сергей. — Она знала, какая вы.
— Какая?
Он посмотрел на мою ладонь, где остался след от жёлтой заколки.
— Вы сначала спасаете других, а потом вспоминаете о себе.
Через два дня банк заморозил все подозрительные переводы. Дом Ольги не продали. Независимый попечитель подтвердил временную опеку за мной, а девочек оставили вместе. Антону запретили приближаться к ним до окончательного решения комиссии, но я не стала добиваться мести ради самой мести.
Мне нужно было другое — чтобы Вера и Лида больше не просыпались от шагов в коридоре.
Антон позвонил один раз. Я ответила не сразу.
— Я хочу увидеть их, — сказал он.
— Они пока не хотят.
— Я их отец.
— Тогда научись быть им, а не просто называться.
Он долго молчал.
— Ты думаешь, я всё потерял?
— Ты потерял право требовать, чтобы они утешали тебя.
Я положила трубку.
Вечером мы сидели в кабинете комиссии. Вера держала карандаш, Лида раскладывала на столе цветные бумажные кораблики. Жёлтую заколку она прикрепила к краю папки с документами.
— Тётя, — спросила Вера, — а папа правда может всё забрать?
Я посмотрела на Нину. Та покачала головой.
— Нет, — сказала я. — Не может.
— Даже если он будет говорить, что любит нас?
Я не стала отвечать за него. Только взяла девочку за руку.
— Любовь не заставляет детей бояться.
Лида задумалась, потом сняла заколку с папки и протянула её мне.
— Держи. Ты опять должна вернуть её вечером.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Верну.
За окном гудел вечерний город, но внутри комнаты слышалось другое: карандаш Веры скользил по бумаге, а Лида тихо напевала песню, которую Ольга когда-то пела им перед сном.
На последнем листе Вера нарисовала три фигуры: себя, Лиду и меня. Над нами она написала кривыми буквами: «Мы вместе».
Я прикрепила к рисунку жёлтый бумажный кораблик.
— Тётя, — сказала Лида, — а Нина теперь будет приходить?
— Будет.
— А врач Сергей?
— Если позовём.
— А ты?
Я посмотрела на них и ответила не обещанием, а делом: положила ключ от банковской ячейки рядом с их рисунком, чтобы они видели — ни один взрослый больше не будет принимать решения за их спиной.
У двери Нина остановилась.
— Ольга знала, что вы справитесь.
— Она знала, что я испугаюсь.
— Это тоже часть силы.
Я провела пальцем по краю жёлтой заколки. В ней не было ничего ценного — только пластмасса, царапина и след маленьких зубчиков. Но именно её Лида выбрала, чтобы мама могла узнать нас среди чужих бумаг.
Вера вдруг подняла голову.
— Тётя, а можно завтра мы сами скажем, где хотим жить?
— Можно.
— Тогда мы скажем здесь.
Она указала на комнату, где их разделяли по анкетам, проверяли по спискам и называли «девочками фонда».
— Здесь?
— Нет, — сказала Лида. — Там, где у нас будет стол. И два стула. И чтобы ты сидела рядом.
Я посмотрела на их руки, сцепленные поверх матерчатого зайца, и поняла, что Ольга оставила им не только деньги и документы. Она оставила им право выбирать, кому верить.
А жёлтый кораблик на папке медленно покачивался от сквозняка, будто уже знал дорогу домой.
Пропустили начало?
