ЧАСТЬ 4
Последний перевод был сделан вчера.
Отец поднял голову.
— Она не должна была это увидеть.
Мама медленно повернулась к нему.
— Ты всё это время следил за ней?
— Я не следил.
— Тогда зачем платил?
— Потому что она была моей дочерью.
Эта фраза ударила сильнее признания.
Я посмотрел на коробку, на выцветшие бумаги, на фанеру, под которой тридцать один год лежала чужая жизнь. Грузчики стояли в коридоре, не решаясь уйти. Один всё ещё держал в руке ремень, второй затушил сигарету о край жестяной банки.
— Какой последний перевод? — спросил я.
Отец провёл ладонью по лицу.
— Деньги на операцию.
— Ей нужна операция?
— Сердце. Ей нужна пересадка клапана. Она не знала, откуда деньги. Я отправлял их через фонд.
Мама засмеялась. Это был короткий, страшный звук.
— Ты украл у меня ребёнка, а потом решил стать для неё невидимым благодетелем?
— Я не хотел разрушать её жизнь.
— Ты разрушил две.
Марина сжала папку.
— Виктор, она знает, что донором может стать родственник. Поэтому она едет не только за деньгами.
У меня перехватило дыхание.
На дороге послышался двигатель. Машина остановилась у ворот, и через минуту в прихожую вошла женщина с мокрыми волосами. Она была выше мамы, держала под мышкой плоский футляр для документов, а на большом пальце у неё темнело пятно от реставрационной краски.
Она остановилась, увидев отца.
— Вы Виктор Лебедев?
Отец кивнул.
— Вы подписали бумагу, где отдавали меня семье Крыловых?
— Да.
— Вы сказали моей матери, что я умерла?
— Да.
Мама закрыла глаза. Я увидел, как у неё дрогнули плечи.
Елена вошла в комнату и положила футляр на стол.
— Я не приехала за извинениями. Я приехала понять, почему человек, который подарил мне жизнь, тридцать один год делал вид, что меня не существует.
Отец встал.
— Я испугался.
— Чего?
— Что твоя мать возненавидит меня. Что ты возненавидишь меня. Что если я скажу правду, она заберёт тебя обратно, а потом окажется, что у неё нет сил тебя растить.
Елена усмехнулась без радости.
— Вы придумали целую жизнь за всех нас.
Мама открыла глаза.
— Я не знала, что ты жива.
— Я знаю.
— Я искала бы тебя.
— Но не искали.
— Потому что мне сказали, что ты умерла.
Елена посмотрела на неё. Долго. Потом достала из футляра маленькую фотографию младенца, завернутого в белое одеяло. На обороте стояла дата и имя: «Лидия. Не отдавать без согласия матери».
— Это единственное, что осталось от того дня, — сказала она. — Марина хранила фотографию тридцать один год.
Мама протянула руку, но остановилась, не коснувшись снимка.
— Можно?
Елена передала его ей.
Мама прижала фотографию к груди, и её лицо изменилось. В нём не было прежней хрупкости. Только боль, которая наконец обрела адрес.
— Я не знаю, как быть твоей матерью, — прошептала она.
— Я тоже не знаю, как быть вашей дочерью.
— Тогда не будем притворяться, что знаем.
Елена кивнула.
Отец достал из коробки конверт с банковскими квитанциями.
— Я отдам тебе всё. Деньги, документы, записи. Всё, что сохранил.
— Мне не нужны ваши деньги, чтобы поверить в правду.
— Но операция нужна.
Она отвернулась.
Я понял, почему отец вчера сделал перевод. Не для того, чтобы купить прощение. Он наконец испугался, что может потерять её второй раз — уже навсегда.
Я взял телефон и позвонил в клинику, номер которой был указан в квитанции. Пока ждал ответа, мама села напротив Елены. Между ними лежала фотография ребёнка.
— У вас есть аллергия на лекарства? — спросила мама.
Елена моргнула.
— Нет. Только на пенициллин.
— У меня тоже.
Они обе посмотрели на отца.
Он стоял возле кровати, рядом с её провалившимся матрасом, и казался маленьким. Не злодеем из чужой истории. Просто человеком, который однажды принял решение за всех и тридцать один год укреплял свою ложь новыми решениями.
Телефон ответили. Врач подтвердил: для операции Елене требовался родственник для срочного обследования, но донорство клапана было возможным только после специальных анализов.
— Я поеду с тобой, — сказала мама.
Елена посмотрела на неё.
— Вы можете не успеть привыкнуть ко мне.
— Я тридцать один год ждала, сама того не зная.
Елена отвела взгляд, но не убрала руку с фотографии.
Отец шагнул к ней.
— Можно мне поехать?
— Нет.
Он кивнул. Без спора.
— Но вы можете передать врачу все документы, — добавила она. — И больше ничего не скрывать.
— Не буду.
Грузчики наконец вошли в спальню. Старший указал на матрас.
— Что с ним делать?
Мама посмотрела на кровать, потом на коробку.
— Увезите.
Отец резко повернулся.
— Нина…
— Его место не здесь.
Матрас вынесли во двор. Он зацепился за дверной косяк, и из него высыпалась тёмная пыль. На деревянном основании осталась прямоугольная отметина, где лежала коробка.
Я помог маме собрать бумаги. Один лист она сложила отдельно и спрятала в сумку — тот самый, где было написано, что Лидию нельзя отдавать без её согласия.
— Ты оставишь его? — спросил я.
— Нет, — ответила она. — Я хочу, чтобы он был у нас обеих.
Елена взяла фотографию и прижала её к футляру реставратора.
У машины мама вдруг остановилась.
— Лидия, — сказала она.
Елена обернулась.
Мама не попросила назвать её иначе. Не стала обнимать без разрешения. Просто протянула ей старые часы с треснувшим стеклом.
— Это подарок твоего отца. Я носила их тридцать лет. Но сегодня они мне больше не нужны.
Елена долго смотрела на часы.
Потом взяла их и сказала:
— Тогда починим их вместе.
Пропустили начало?
