ЧАСТЬ 4 — Я хотел выбросить родительский матрас, но после звонка грузчиков мама сорвалась с места и побледнела

ЧАСТЬ 4

Последний перевод был сделан вчера.

Отец поднял голову.
— Она не должна была это увидеть.

Мама медленно повернулась к нему.
— Ты всё это время следил за ней?

— Я не следил.
— Тогда зачем платил?
— Потому что она была моей дочерью.

Эта фраза ударила сильнее признания.

Я посмотрел на коробку, на выцветшие бумаги, на фанеру, под которой тридцать один год лежала чужая жизнь. Грузчики стояли в коридоре, не решаясь уйти. Один всё ещё держал в руке ремень, второй затушил сигарету о край жестяной банки.

— Какой последний перевод? — спросил я.

Отец провёл ладонью по лицу.
— Деньги на операцию.

— Ей нужна операция?
— Сердце. Ей нужна пересадка клапана. Она не знала, откуда деньги. Я отправлял их через фонд.

Мама засмеялась. Это был короткий, страшный звук.

— Ты украл у меня ребёнка, а потом решил стать для неё невидимым благодетелем?

— Я не хотел разрушать её жизнь.
— Ты разрушил две.

Марина сжала папку.
— Виктор, она знает, что донором может стать родственник. Поэтому она едет не только за деньгами.

У меня перехватило дыхание.

На дороге послышался двигатель. Машина остановилась у ворот, и через минуту в прихожую вошла женщина с мокрыми волосами. Она была выше мамы, держала под мышкой плоский футляр для документов, а на большом пальце у неё темнело пятно от реставрационной краски.

Она остановилась, увидев отца.

— Вы Виктор Лебедев?

Отец кивнул.

— Вы подписали бумагу, где отдавали меня семье Крыловых?

— Да.

— Вы сказали моей матери, что я умерла?

— Да.

Мама закрыла глаза. Я увидел, как у неё дрогнули плечи.

Елена вошла в комнату и положила футляр на стол.
— Я не приехала за извинениями. Я приехала понять, почему человек, который подарил мне жизнь, тридцать один год делал вид, что меня не существует.

Отец встал.
— Я испугался.

— Чего?

— Что твоя мать возненавидит меня. Что ты возненавидишь меня. Что если я скажу правду, она заберёт тебя обратно, а потом окажется, что у неё нет сил тебя растить.

Елена усмехнулась без радости.
— Вы придумали целую жизнь за всех нас.

Мама открыла глаза.
— Я не знала, что ты жива.

— Я знаю.

— Я искала бы тебя.

— Но не искали.

— Потому что мне сказали, что ты умерла.

Елена посмотрела на неё. Долго. Потом достала из футляра маленькую фотографию младенца, завернутого в белое одеяло. На обороте стояла дата и имя: «Лидия. Не отдавать без согласия матери».

— Это единственное, что осталось от того дня, — сказала она. — Марина хранила фотографию тридцать один год.

Мама протянула руку, но остановилась, не коснувшись снимка.

— Можно?

Елена передала его ей.

Мама прижала фотографию к груди, и её лицо изменилось. В нём не было прежней хрупкости. Только боль, которая наконец обрела адрес.

— Я не знаю, как быть твоей матерью, — прошептала она.

— Я тоже не знаю, как быть вашей дочерью.

— Тогда не будем притворяться, что знаем.

Елена кивнула.

Отец достал из коробки конверт с банковскими квитанциями.
— Я отдам тебе всё. Деньги, документы, записи. Всё, что сохранил.

— Мне не нужны ваши деньги, чтобы поверить в правду.

— Но операция нужна.

Она отвернулась.

Я понял, почему отец вчера сделал перевод. Не для того, чтобы купить прощение. Он наконец испугался, что может потерять её второй раз — уже навсегда.

Я взял телефон и позвонил в клинику, номер которой был указан в квитанции. Пока ждал ответа, мама села напротив Елены. Между ними лежала фотография ребёнка.

— У вас есть аллергия на лекарства? — спросила мама.

Елена моргнула.
— Нет. Только на пенициллин.

— У меня тоже.

Они обе посмотрели на отца.

Он стоял возле кровати, рядом с её провалившимся матрасом, и казался маленьким. Не злодеем из чужой истории. Просто человеком, который однажды принял решение за всех и тридцать один год укреплял свою ложь новыми решениями.

Телефон ответили. Врач подтвердил: для операции Елене требовался родственник для срочного обследования, но донорство клапана было возможным только после специальных анализов.

— Я поеду с тобой, — сказала мама.

Елена посмотрела на неё.
— Вы можете не успеть привыкнуть ко мне.

— Я тридцать один год ждала, сама того не зная.

Елена отвела взгляд, но не убрала руку с фотографии.

Отец шагнул к ней.
— Можно мне поехать?

— Нет.

Он кивнул. Без спора.

— Но вы можете передать врачу все документы, — добавила она. — И больше ничего не скрывать.

— Не буду.

Грузчики наконец вошли в спальню. Старший указал на матрас.
— Что с ним делать?

Мама посмотрела на кровать, потом на коробку.
— Увезите.

Отец резко повернулся.
— Нина…

— Его место не здесь.

Матрас вынесли во двор. Он зацепился за дверной косяк, и из него высыпалась тёмная пыль. На деревянном основании осталась прямоугольная отметина, где лежала коробка.

Я помог маме собрать бумаги. Один лист она сложила отдельно и спрятала в сумку — тот самый, где было написано, что Лидию нельзя отдавать без её согласия.

— Ты оставишь его? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Я хочу, чтобы он был у нас обеих.

Елена взяла фотографию и прижала её к футляру реставратора.

У машины мама вдруг остановилась.

— Лидия, — сказала она.

Елена обернулась.

Мама не попросила назвать её иначе. Не стала обнимать без разрешения. Просто протянула ей старые часы с треснувшим стеклом.

— Это подарок твоего отца. Я носила их тридцать лет. Но сегодня они мне больше не нужны.

Елена долго смотрела на часы.

Потом взяла их и сказала:

— Тогда починим их вместе.

Оцените статью