ЧАСТЬ 4
Я прижала трубку к уху так крепко, что медный край впился в пальцы.
—Кто это?
На другом конце тяжело дышали.
—Каталина? Меня зовут Томас Мендоса. Я твой отец.
В зале будто исчез воздух.
Родриго рванулся ко мне, но Эстебан выставил трость. Долорес встала между нами, хотя сама едва держалась на ногах.
—Не смейте подходить к ней.
—Положи трубку! — крикнул Родриго.
Голос в телефоне дрогнул.
—Он пришёл к нам час назад. Требовал документы. Томас услышал его имя и потерял сознание. Мы нашли у него карточку с адресом больницы. Он просил только об одном — чтобы позвали дочь.
Я посмотрела на Родриго.
—Вы знали, что он жив.
—Он не твой отец, — процедил тот.
Слишком быстро.
Слишком уверенно.
Я поняла: он испугался не книги. Он испугался человека, который мог узнать меня.
Мы поехали в больницу на старом фургоне Эстебана. Дождь бил по крыше, фары разрезали лес, а книга лежала у меня на коленях, перевязанная шнуром. Родриго остался в усадьбе под присмотром двух работников, которых Долорес успела позвать из соседней деревни.
—Почему Милагрос скрывала от меня отца? — спросила я.
Эстебан долго молчал.
—Потому что Томас попросил её не искать тебя.
—Почему?
—Он считал, что Родриго не остановится. Когда Томас выбрался из погреба, он уехал под чужим именем. Милагрос нашла его позже, но к тому времени ты была в приюте. Он боялся приблизиться и погубить тебя.
—А она взяла меня к себе.
—Она пыталась исправить то, что случилось с твоей семьёй. Не всегда правильно. Но до конца.
В больничном коридоре пахло хлоркой и кипячёным молоком. На стене висели часы, у которых отставала секундная стрелка. Медсестра впустила меня в палату.
Мужчина на кровати был худым, седым и очень бледным. На его правой руке не хватало двух пальцев. Когда он увидел меня, его губы задрожали.
—У тебя глаза матери.
Я остановилась у кровати.
—Вы помните её?
—Я помню, как она пела, когда чистила серебро. И как держала тебя на руках, пока Родриго кричал, что ребёнок не должен носить мою фамилию.
Я села рядом.
—Почему вы не вернулись?
Томас закрыл глаза.
—Потому что в ту ночь я подписал бумагу. Я отдал ему право распоряжаться фондом, чтобы он выпустил Милагрос. Он отпустил её, но велел мне исчезнуть. Я думал, что защищаю вас. На самом деле оставил вас обеих рядом с человеком, который забрал всё.
Он вытащил из-под подушки тонкий конверт, не серый, а цвета выцветшего льна.
—Последняя страница была не в книге. Милагрос хранила её у меня.
Внутри лежала нотариальная декларация. Милагрос подтверждала: лесной дом, земля и фонд никогда не принадлежали Родриго. Пятьдесят лет назад она передала их в доверительное управление тому, кто найдёт книгу и восстановит имена людей, которых обокрали.
Моё имя стояло внизу.
Не как имя наследницы.
Как имя распорядителя.
Там же была подпись Родриго — под старым признанием, которое он сам оставил, когда пытался получить землю. Он собственноручно написал, что книга существует и что без неё не сможет продать участок.
Родриго приехал в больницу через час. Он вошёл в палату без разрешения, мокрый, злой, с сорванным воротником.
—Каталина, ты не понимаешь, что делаешь. Если эти бумаги выйдут наружу, погибнет имя Алькасаров.
—Оно погибло пятьдесят лет назад.
—Я могу дать тебе деньги.
—Мне не нужны ваши деньги.
—Тогда чего ты хочешь?
Я положила перед ним книгу.
—Чтобы вы поехали со мной в лесной дом.
Он отступил.
—Зачем?
—Потому что там сорок мест. Одно для каждого человека, которого вы обокрали. Завтра мы пригласим их семьи. Вы прочитаете вслух все имена и подпишете передачу фонда.
Родриго засмеялся, но смех оборвался кашлем.
—Ты думаешь, люди поверят девочке-сиделке?
—Нет. Они поверят вашим подписям.
Долорес принесла шаль, которую он отнял у меня. Она была аккуратно сложена, но на краю остался след грязи.
—Родриго забрал её из шкафа, — сказала Долорес. — А внутри шва Милагрос спрятала ещё один ключ.
Я распустила нитку ногтем. В подкладке оказался маленький латунный ключ с выгравированной цифрой сорок.
Мы вернулись в лесной дом до рассвета. За каменной стеной, под помостом для музыкантов, ключ открыл узкую дверцу. Внутри стояли сорок деревянных ящиков. В каждом лежали расписки, письма и имена семей, которым Родриго никогда не вернул деньги.
Томас приехал на костылях. Он увидел помещение и прислонился к стене.
—Я думал, всё сгорело.
—Милагрос сохранила это, — ответила я.
—А себя простить не смогла.
—Она пыталась.
—Ты тоже не обязана меня прощать.
Я посмотрела на его изуродованную руку.
—Сегодня я не могу. Но я могу остаться рядом, пока вы будете рассказывать мне всё.
Он кивнул.
Это было меньше прощения.
Но больше, чем у нас когда-либо было.
Днём пришли семьи из соседних деревень. Кто-то принёс выцветшие фотографии, кто-то — квитанции, кто-то просто назвал имя погибшего отца. Родриго стоял у длинного стола, где пятьдесят лет ждали гостей сорок нетронутых мест.
Он читал записи одну за другой.
На двадцать третьем имени его голос сорвался.
На тридцать восьмом он попытался пропустить строку.
—Читайте, — сказала я.
—Я не могу.
—Можете. Вы написали её сами.
Он положил ладонь на стол. Под пальцами скрипнуло старое дерево.
—Я думал, если заберу землю, то стану тем, кем должен был стать мой отец.
—А кем вы стали?
Он посмотрел на сорок накрытых мест.
—Человеком, которого даже собственный дом не захотел впустить.
Фонд передали общине. Землю я оставила лесному дому: там открыли место, где семьи могли проводить свадьбы, поминальные обеды и просто собираться без платы. Родриго лишился усадьбы, имени в правлении и всех счетов, но не оказался за решёткой. Томас отказался подавать на него заявление.
—Пусть живёт с тем, что подписал, — сказал он.
Родриго уехал один, без слуг и без кареты. Перед уходом он остановился у стола.
—Милагрос знала, что ты не станешь похожей на нас.
—Она надеялась.
—А ты?
Я сняла с крючка список имён и передала его дочери Томаса, женщине, которой он когда-то не успел стать матерью. Она неуверенно взяла лист.
—Я думаю, что этот дом давно ждал не наследницу, — сказала я. — Он ждал свидетеля.
Вечером мы зажгли сорок свечей. Томас поставил свою у карточки «Милагрос». Я — у карточки «Изабель». Долорес поправила салфетки, а потом вдруг рассмеялась, заметив на стене старую надпись, выцарапанную под слоем штукатурки.
«Пусть гости вернутся».
Я провела пальцами по буквам и услышала, как в куполе над нами впервые за пятьдесят лет зазвонил маленький колокольчик, оставленный для свадебного обряда.
Томас поднял голову.
—Кто позвонил?
Я посмотрела на сорок огней.
—Те, кого здесь слишком долго ждали.
И в ту ночь первым за стол сел не наследник Алькасаров, а человек, чьё имя Родриго пытался стереть.
