ЧАСТЬ 4 — Я приехал искать бывшую жену в глухой городок, но лицо у двери заставило меня выпустить письмо

ЧАСТЬ 4

Именно тогда я понял: Виктор готовился к этому дню задолго до моего приезда в Кентукки.

Я забрал телефон у Марты.

— Когда заседание?

— Через сорок минут. По видеосвязи.

Эмили стояла у двери палаты. В руках она держала ту самую медную цепочку, которую оставила в моём особняке девять лет назад. Я не знал, откуда она взялась.

— Даниэль, иди, — сказала она. — Но сначала подпиши согласие на операцию.

— Я подпишу.

— Ты можешь умереть.

— Ноа может умереть без этого.

Она качнула головой.

— Ты не должен превращать страх в героический поступок. Если ты делаешь это из вины, я не позволю.

Эти слова остановили меня сильнее, чем любая угроза Виктора.

Я вошёл в маленькую комнату для переговоров рядом с реанимацией. На стене висел календарь с изображением речного моста. Под ним стоял автомат с кофе, который гудел и выплёвывал в пластиковый стакан горькую жидкость.

На экране появились члены совета директоров. В центре сидел Виктор. Он сменил пальто, пригладил волосы и выглядел так, будто приехал не отнимать у меня компанию, а открывать торжественное заседание.

— Даниэль, — произнесла председательница совета, — нам сообщили, что ваше состояние нестабильно и вы принимаете решения под эмоциональным давлением.

— Кто сообщил?

Виктор поднял папку.

— Я. У нас есть подписанное заявление, где вы отказываетесь признавать мальчика своим сыном и передаёте временное управление компанией мне.

— Покажи документ.

Он поднял лист к камере.

Я узнал подпись. Она была похожа на мою настолько, что у меня свело пальцы.

— Это подделка, — сказал я.

— Конечно, вы так скажете.

— А теперь покажи дату.

Виктор замолчал на долю секунды.

— Что?

— Дату. Подпись поставлена девять лет назад. В тот день я находился в Сингапуре. Паспорт, гостиничные счета и записи перелёта есть у компании.

Председательница нахмурилась.

— Виктор, откуда у вас этот документ?

— Генри передал его мне.

— Генри умер за два года до этой даты, — сказала Марта.

На экране кто-то резко отодвинул стул.

Виктор покраснел.

— Вы все сговорились.

Я положил на стол бухгалтерскую книгу.

— Моя бывшая жена не получила ни цента. Деньги, которыми ты якобы заплатил ей за молчание, уходили на счета двух фирм. Одна принадлежала тебе, вторая — твоей сестре.

— Это не доказывает подделку.

— Нет. Но это объясняет, зачем ты заставил моего отца спрятать Эмили.

— Твой отец был болен!

— И ты воспользовался его страхом.

Виктор наклонился к камере.

— Твой отец знал, что без него ты развалишь всё. Он хотел убрать Эмили, потому что она собиралась рассказать, что твой первый патент принадлежал ей.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как за стеной пискнул прибор.

Я повернулся к Марте.

— Что он сказал?

Она положила передо мной старую папку.

— Эмили разработала систему очистки воды, на которой началась твоя империя. Генри забрал проект, зарегистрировал его на компанию и убедил тебя, что идея принадлежала ему.

Я вспомнил наши первые годы. Эмили сидела на кухне с карандашом за ухом и рисовала схемы на обороте чеков. Я тогда смеялся и говорил, что бытовые изобретения не спасут бизнес.

Она не спорила.

Она просто продолжала работать.

Виктор попытался отключиться, но председательница остановила его.

— Оставайтесь на связи.

— Вы не понимаете, — выкрикнул он. — Без меня эта компания не выживет.

— Тогда пусть впервые выживает без вас, — ответил я.

Я передал все материалы совету и отказался от немедленного управления. Не потому, что Виктор победил. Я сам предложил независимую комиссию, которая должна была пересчитать счета, вернуть Эмили права на разработку и снять меня с должности на время операции.

Председательница удивлённо посмотрела на меня.

— Вы понимаете, что можете потерять контроль над компанией?

— Понимаю.

— И всё равно подписываете?

— Я девять лет владел тем, что не заслужил.

Когда связь закончилась, Марта присела на стул и заплакала. Она плакала беззвучно, прикрывая рот ладонью с медным медальоном.

— Почему вы молчали так долго? — спросил я.

— Потому что Генри оплатил лечение моего мужа. Я думала, что защищаю семью.

— А потом?

— Потом мой муж умер. А страх остался.

Я ничего не ответил.

В коридор вышла Эмили.

— Врач ждёт подпись.

Я взял ручку.

— Здесь сказано, что мне объяснили все риски. Я понимаю.

Эмили накрыла мою руку своей.

— Если ты проснёшься после операции, Ноа может не назвать тебя отцом.

— Я не требую этого.

— Он может возненавидеть тебя за то, что ты не пришёл раньше.

— Тогда я буду рядом достаточно долго, чтобы он имел право злиться.

Она посмотрела на меня, и на её лице впервые за весь день появилось не прощение, а усталое сомнение.

— А если ты не проснёшься?

Я достал из кармана письмо, из-за которого приехал. На обороте, под короткой фразой, стояла подпись Марты.

«Если ты ещё помнишь Эмили, приезжай сюда».

— Это написала Марта, — сказал я. — Она отправила его, когда узнала, что Ноа стало хуже.

Эмили взглянула на неё.

— Почему ты не позвонила мне?

Марта опустила голову.

— Потому что Даниэль никогда не ответил бы на звонок от меня. А письмо, подписанное его именем, он всё-таки открыл.

Я усмехнулся без радости.

— Она знала меня лучше, чем я сам.

Эмили сжала цепочку.

— Я хотела выбросить этот ключ много раз.

— Почему не выбросила?

— Потому что он открывал ящик, где лежали письма, которые я не смогла отправить.

Она протянула цепочку мне.

К маленькому ключу была прикреплена бумажная бирка. На ней детским почерком было написано: «Папа».

— Ноа нашёл её, — сказала Эмили. — Он спросил, почему у него нет фотографии отца.

Я не смог подобрать ответа.

Из палаты вышла медсестра.

— Мы готовы.

Я подписал согласие до конца. Рука не дрогнула.

В операционной пахло спиртом и горячим металлом. Ноа лежал под белым одеялом, маленький, бледный, с закрытыми глазами.

Когда я вошёл, он сразу проснулся.

— Вы правда будете моим донором?

— Если ты позволишь.

— А потом будете приходить?

— Если ты позволишь.

Ноа подумал.

— Я не обещаю называть вас папой.

— Не надо.

— И я не хочу жить в вашем большом доме.

— Я не буду тебя туда забирать.

— Почему?

Я посмотрел на Эмили.

— Потому что дом — это не стены. Это место, где тебя спрашивают, хочешь ли ты войти.

Эмили закрыла глаза, а Ноа впервые улыбнулся.

— Тогда приходите в субботу. Мы чиним крышу.

— Приду.

— И принесите нормальный молоток. У нас только тот, у которого ручка липкая.

— Принесу два.

Медсестра попросила меня лечь на каталку. Я увидел, как Ноа вытянул руку и коснулся моего пальца.

— Даниэль?

— Да?

— Мама сказала, что вы однажды очень плохо с ней поступили.

Я взглянул на Эмили.

— Она сказала правду.

— Тогда после операции расскажете мне всё.

— Всё.

— Даже то, почему так долго не приезжали.

— Даже это.

Каталка тронулась. На стене проплыли жёлтые полосы света, а в кармане у меня звякнул маленький ключ от ящика с письмами.

Через несколько часов врачи сказали, что операция прошла успешно. Ноа спал. Эмили сидела рядом с ним и держала его за пальцы. На тумбочке лежала моя старая фотография, которую я не видел девять лет. На ней мы с Эмили стояли у реки, ещё до денег, до особняка и до той двери.

Эмили не смотрела на меня.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— И не знаю, захочу ли снова стать твоей женой.

— Я не приехал просить об этом.

— Тогда зачем приехал?

Я посмотрел на Ноа. Его пальцы сжимали край одеяла, будто даже во сне он держался за что-то важное.

— Чтобы наконец остаться там, где меня ждали.

Эмили долго молчала. Потом подвинула к краю стула второй стакан воды.

Не для меня.

Для Ноа, когда он проснётся.

А на двери палаты медсестра прикрепила листок с расписанием: «Суббота. Осмотр крыши. Принести два молотка».

Я записал эту строку в телефон и впервые за девять лет не стал ничего исправлять.

Оцените статью