ЧАСТЬ 4
Именно тогда я понял: Виктор готовился к этому дню задолго до моего приезда в Кентукки.
Я забрал телефон у Марты.
— Когда заседание?
— Через сорок минут. По видеосвязи.
Эмили стояла у двери палаты. В руках она держала ту самую медную цепочку, которую оставила в моём особняке девять лет назад. Я не знал, откуда она взялась.
— Даниэль, иди, — сказала она. — Но сначала подпиши согласие на операцию.
— Я подпишу.
— Ты можешь умереть.
— Ноа может умереть без этого.
Она качнула головой.
— Ты не должен превращать страх в героический поступок. Если ты делаешь это из вины, я не позволю.
Эти слова остановили меня сильнее, чем любая угроза Виктора.
Я вошёл в маленькую комнату для переговоров рядом с реанимацией. На стене висел календарь с изображением речного моста. Под ним стоял автомат с кофе, который гудел и выплёвывал в пластиковый стакан горькую жидкость.
На экране появились члены совета директоров. В центре сидел Виктор. Он сменил пальто, пригладил волосы и выглядел так, будто приехал не отнимать у меня компанию, а открывать торжественное заседание.
— Даниэль, — произнесла председательница совета, — нам сообщили, что ваше состояние нестабильно и вы принимаете решения под эмоциональным давлением.
— Кто сообщил?
Виктор поднял папку.
— Я. У нас есть подписанное заявление, где вы отказываетесь признавать мальчика своим сыном и передаёте временное управление компанией мне.
— Покажи документ.
Он поднял лист к камере.
Я узнал подпись. Она была похожа на мою настолько, что у меня свело пальцы.
— Это подделка, — сказал я.
— Конечно, вы так скажете.
— А теперь покажи дату.
Виктор замолчал на долю секунды.
— Что?
— Дату. Подпись поставлена девять лет назад. В тот день я находился в Сингапуре. Паспорт, гостиничные счета и записи перелёта есть у компании.
Председательница нахмурилась.
— Виктор, откуда у вас этот документ?
— Генри передал его мне.
— Генри умер за два года до этой даты, — сказала Марта.
На экране кто-то резко отодвинул стул.
Виктор покраснел.
— Вы все сговорились.
Я положил на стол бухгалтерскую книгу.
— Моя бывшая жена не получила ни цента. Деньги, которыми ты якобы заплатил ей за молчание, уходили на счета двух фирм. Одна принадлежала тебе, вторая — твоей сестре.
— Это не доказывает подделку.
— Нет. Но это объясняет, зачем ты заставил моего отца спрятать Эмили.
— Твой отец был болен!
— И ты воспользовался его страхом.
Виктор наклонился к камере.
— Твой отец знал, что без него ты развалишь всё. Он хотел убрать Эмили, потому что она собиралась рассказать, что твой первый патент принадлежал ей.
В комнате стало так тихо, что я услышал, как за стеной пискнул прибор.
Я повернулся к Марте.
— Что он сказал?
Она положила передо мной старую папку.
— Эмили разработала систему очистки воды, на которой началась твоя империя. Генри забрал проект, зарегистрировал его на компанию и убедил тебя, что идея принадлежала ему.
Я вспомнил наши первые годы. Эмили сидела на кухне с карандашом за ухом и рисовала схемы на обороте чеков. Я тогда смеялся и говорил, что бытовые изобретения не спасут бизнес.
Она не спорила.
Она просто продолжала работать.
Виктор попытался отключиться, но председательница остановила его.
— Оставайтесь на связи.
— Вы не понимаете, — выкрикнул он. — Без меня эта компания не выживет.
— Тогда пусть впервые выживает без вас, — ответил я.
Я передал все материалы совету и отказался от немедленного управления. Не потому, что Виктор победил. Я сам предложил независимую комиссию, которая должна была пересчитать счета, вернуть Эмили права на разработку и снять меня с должности на время операции.
Председательница удивлённо посмотрела на меня.
— Вы понимаете, что можете потерять контроль над компанией?
— Понимаю.
— И всё равно подписываете?
— Я девять лет владел тем, что не заслужил.
Когда связь закончилась, Марта присела на стул и заплакала. Она плакала беззвучно, прикрывая рот ладонью с медным медальоном.
— Почему вы молчали так долго? — спросил я.
— Потому что Генри оплатил лечение моего мужа. Я думала, что защищаю семью.
— А потом?
— Потом мой муж умер. А страх остался.
Я ничего не ответил.
В коридор вышла Эмили.
— Врач ждёт подпись.
Я взял ручку.
— Здесь сказано, что мне объяснили все риски. Я понимаю.
Эмили накрыла мою руку своей.
— Если ты проснёшься после операции, Ноа может не назвать тебя отцом.
— Я не требую этого.
— Он может возненавидеть тебя за то, что ты не пришёл раньше.
— Тогда я буду рядом достаточно долго, чтобы он имел право злиться.
Она посмотрела на меня, и на её лице впервые за весь день появилось не прощение, а усталое сомнение.
— А если ты не проснёшься?
Я достал из кармана письмо, из-за которого приехал. На обороте, под короткой фразой, стояла подпись Марты.
«Если ты ещё помнишь Эмили, приезжай сюда».
— Это написала Марта, — сказал я. — Она отправила его, когда узнала, что Ноа стало хуже.
Эмили взглянула на неё.
— Почему ты не позвонила мне?
Марта опустила голову.
— Потому что Даниэль никогда не ответил бы на звонок от меня. А письмо, подписанное его именем, он всё-таки открыл.
Я усмехнулся без радости.
— Она знала меня лучше, чем я сам.
Эмили сжала цепочку.
— Я хотела выбросить этот ключ много раз.
— Почему не выбросила?
— Потому что он открывал ящик, где лежали письма, которые я не смогла отправить.
Она протянула цепочку мне.
К маленькому ключу была прикреплена бумажная бирка. На ней детским почерком было написано: «Папа».
— Ноа нашёл её, — сказала Эмили. — Он спросил, почему у него нет фотографии отца.
Я не смог подобрать ответа.
Из палаты вышла медсестра.
— Мы готовы.
Я подписал согласие до конца. Рука не дрогнула.
В операционной пахло спиртом и горячим металлом. Ноа лежал под белым одеялом, маленький, бледный, с закрытыми глазами.
Когда я вошёл, он сразу проснулся.
— Вы правда будете моим донором?
— Если ты позволишь.
— А потом будете приходить?
— Если ты позволишь.
Ноа подумал.
— Я не обещаю называть вас папой.
— Не надо.
— И я не хочу жить в вашем большом доме.
— Я не буду тебя туда забирать.
— Почему?
Я посмотрел на Эмили.
— Потому что дом — это не стены. Это место, где тебя спрашивают, хочешь ли ты войти.
Эмили закрыла глаза, а Ноа впервые улыбнулся.
— Тогда приходите в субботу. Мы чиним крышу.
— Приду.
— И принесите нормальный молоток. У нас только тот, у которого ручка липкая.
— Принесу два.
Медсестра попросила меня лечь на каталку. Я увидел, как Ноа вытянул руку и коснулся моего пальца.
— Даниэль?
— Да?
— Мама сказала, что вы однажды очень плохо с ней поступили.
Я взглянул на Эмили.
— Она сказала правду.
— Тогда после операции расскажете мне всё.
— Всё.
— Даже то, почему так долго не приезжали.
— Даже это.
Каталка тронулась. На стене проплыли жёлтые полосы света, а в кармане у меня звякнул маленький ключ от ящика с письмами.
Через несколько часов врачи сказали, что операция прошла успешно. Ноа спал. Эмили сидела рядом с ним и держала его за пальцы. На тумбочке лежала моя старая фотография, которую я не видел девять лет. На ней мы с Эмили стояли у реки, ещё до денег, до особняка и до той двери.
Эмили не смотрела на меня.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя, — сказала она.
— Я знаю.
— И не знаю, захочу ли снова стать твоей женой.
— Я не приехал просить об этом.
— Тогда зачем приехал?
Я посмотрел на Ноа. Его пальцы сжимали край одеяла, будто даже во сне он держался за что-то важное.
— Чтобы наконец остаться там, где меня ждали.
Эмили долго молчала. Потом подвинула к краю стула второй стакан воды.
Не для меня.
Для Ноа, когда он проснётся.
А на двери палаты медсестра прикрепила листок с расписанием: «Суббота. Осмотр крыши. Принести два молотка».
Я записал эту строку в телефон и впервые за девять лет не стал ничего исправлять.
Пропустили начало?
