ЧАСТЬ 4
Я приехала в больницу в 22:38. Генерал Лебедев ехал следом, а Мия осталась с Семёном в доме и передала документы нотариусу, которого знала моя мать.
В коридоре реанимации пахло антисептиком и горячим металлом от батарей.
Чарльз лежал под тонким одеялом. На груди у него были датчики, на пальце мигал красный огонёк. Он выглядел старше, чем час назад, но глаза оставались ясными.
— Закройте дверь, — прошептал он.
— Здесь нечего бояться, — сказал генерал.
— Я боялся не за себя.
Я села рядом с кроватью.
— Кто подписывал документы?
Чарльз долго смотрел на меня.
— Твоя мать.
У меня внутри всё оборвалось.
— Ты сказал, что отец заставил её.
— Он заставил её подписать первые бумаги. Но потом она поняла, что без её подписи он не сможет вывести оставшиеся деньги. Она решила сыграть больную и покорную.
Чарльз с трудом поднял руку и показал на шкафчик.
— Там конверт. Не бумажный. Пластиковый пакет, перевязанный жёлтой лентой. Я принёс его сегодня, потому что больше не мог носить это в себе.
Генерал достал пакет. Внутри лежала выцветшая фотография, копия свидетельства о рождении и письмо, написанное рукой моей матери.
Я узнала её почерк сразу. Она всегда ставила точку слишком близко к последней букве.
«Елена, если ты читаешь это, значит, Николай решил, что прошлое окончательно похоронено. Не верь дате моей смерти. Я не умерла в клинике. Я уехала сама, потому что иначе он уничтожил бы тебя».
Я перечитала первую строку трижды.
— Где она? — спросила я.
Чарльз закрыл глаза.
— В небольшом монастырском приюте у моря. Она не могла связаться с тобой. Николай следил за каждым твоим шагом.
— Ты знал все эти годы?
— Знал, что она жива. Но не знал, когда она решится вернуться. Сегодня она позвонила мне и сказала: «Если Елена наденет форму, значит, она стала сильнее меня».
Я вышла в коридор. Генерал стоял у окна, но не смотрел наружу.
— Ваш отец не просто крал деньги, — сказал он. — Он сделал так, чтобы вы считались владельцем фонда. Если бы Чарльз умер, все следы вели бы к вам.
— А мама?
— Мама решила спасти вас ценой собственного имени.
Отец приехал в больницу через двадцать минут. Он выглядел уже не хозяином вечера, а человеком, у которого из рук выскользнуло всё сразу. На нём всё ещё был тот самый тёмно-синий костюм, но воротник съехал, а на манжете засохло шампанское.
Он остановился передо мной.
— Ты не понимаешь, что сделаешь, если отдашь эти бумаги.
— Я понимаю, что ты сделал.
— Я защищал семью.
— Ты украл деньги у тех, кому обещал лечение.
— Я спасал компанию от банкротства!
— И подставил меня.
Он отвёл взгляд.
— Я собирался всё вернуть.
— Когда?
— Когда станет безопасно.
Чарльз, которого вывезли в кресле из палаты, тихо сказал:
— Безопасно было только ему.
Отец резко повернулся.
— Ты должен был умереть.
Слова повисли в коридоре. Мия, стоявшая возле лифта, закрыла рот рукой. Генерал медленно достал телефон, но я остановила его.
— Не надо, — сказала я. — Пусть он продолжит.
Отец посмотрел на меня с ужасом.
— Елена…
— Сколько людей ты попросил молчать? Семёна? Чарльза? Маму?
— Я не хотел, чтобы она уезжала.
— Но она уехала.
— Потому что ты была единственным человеком, которого я не мог потерять.
Это было первое честное, что он сказал за весь вечер. И от этого не стало легче.
Я могла отдать документы сразу. Тогда фонд закрыли бы, сотрудники остались бы без работы, а военные клиники — без обещанного финансирования. Но в папке лежал пункт, который я заметила ещё в кабинете: при передаче контроля я могла не только обнародовать счета, но и назначить временным управляющим независимый совет.
Я позвонила нотариусу.
— Подготовьте передачу фонда совету из врачей, ветеранов и бухгалтеров, — сказала я. — Ни отец, ни я не должны распоряжаться этими деньгами в одиночку.
Отец побледнел.
— Ты отдашь всё чужим людям?
— Нет. Я верну это тем, кому ты обещал помочь.
Он опустился на пластиковый стул. С него будто сняли невидимую корону.
На следующий день я поехала к морю вместе с Семёном. Мы нашли Марину в маленьком саду при приюте. Она сидела у теплицы и перебирала засохшие стебли лаванды. Волосы у неё стали почти белыми, но я узнала её по тому, как она держала ножницы — большим пальцем выше остальных.
Она увидела мою форму и заплакала.
— Я хотела прийти раньше.
Я остановилась в двух шагах.
— Почему не пришла?
— Потому что Николай сказал, что уничтожит тебя. Потом я услышала, что ты стала спасателем, и поняла: он ошибся. Он не уничтожил тебя. Он просто не смог сделать тебя похожей на себя.
Я не бросилась к ней. Слишком много лет стояло между нами.
— Ты могла написать.
— Могла.
— Ты могла позвонить.
— Могла.
Она не оправдывалась. Только кивала, принимая каждую мою боль.
Я достала из кармана маленький пластиковый жетон с номером машины скорой помощи. Он был потёрт по краям и пах мятной мазью — я всегда носила его после первой смены.
— Я не знаю, как снова стать твоей дочерью, — сказала я.
— Тогда начнём с того, что я буду просто твоей матерью.
Мы долго стояли возле теплицы. Потом она спросила:
— У тебя сегодня смена?
— Через три часа.
— Значит, ты должна ехать.
— Ты не злишься?
Марина улыбнулась сквозь слёзы.
— Я слишком долго ждала, чтобы мешать тебе спасать людей.
Отец потерял компанию. Не из-за одного красивого разоблачения, а потому что инвесторы увидели счета, сотрудники ушли, а совет фонда отказался подписывать новый договор с его фирмами. Чарльз выжил и дал показания нотариусу, но отказался возвращаться к делам Николая. Семён получил деньги, которые отец годами задерживал охране, и передал матери все письма, которые хранил.
Мия поступила на курсы помощников спасателя. В первый день она принесла мне бутылку воды и сказала:
— Только не пролейте её на жену мэра.
Я рассмеялась так громко, что пациенты в коридоре обернулись.
А затем диспетчер назвал адрес очередного вызова.
Я застегнула форму, проверила перчатки и увидела на рукаве ту самую нашивку, из-за которой отец когда-то заставил меня чувствовать себя маленькой.
Она была пришита неровно, почти на сантиметр выше положенного.
Мама заметила это и осторожно коснулась края.
— Можно исправить.
— Не надо, — ответила я. — Пусть остаётся.
Из рации донёсся голос диспетчера: «Мужчина без сознания, дыхание отсутствует».
Я уже бежала к машине, когда Марина крикнула мне вслед:
— Елена!
Я обернулась.
Она держала в руке красную папку и прижимала её к груди.
— Вернись, когда закончишь спасать его, — сказала она. — Я расскажу, почему выбрала именно тебя.
Сирена разрезала вечер, а на моей груди подрагивал пластиковый жетон с номером машины.
— Держитесь, — сказала я человеку на носилках. — Я уже рядом.
Пропустили начало?
