ЧАСТЬ 4 — В брачную ночь я заперлась в ванной после чужих предупреждений, а когда открыла дверь, мой огромный муж побледнел

ЧАСТЬ 4

Телефон лежал у меня в ладони, тяжёлый и тёплый, будто в нём билось чужое сердце.
— Кто? — спросила я.
Нотариус назвала имя.
Я посмотрела на мать Джоны.
Она закрыла лицо пальцами.
Джона не шевельнулся.
— Это моя мама? — спросил он.
— Да, — ответила нотариус. — Она приходила ко мне шесть недель назад. Просила подготовить документ, по которому в случае развода всё имущество Джоны оставалось бы под контролем семейного фонда. Но документ не был подписан.
Мать Джоны медленно опустила руки.
— Я хотела защитить его.
— От кого? — спросила я.
— От тебя.
Слова повисли между нами, хуже любого крика.
Джона встал. Даже Люк отступил к стене, но я заметила: Джона держал руки раскрытыми, пальцы растопырены, словно заранее показывал, что не собирается приближаться.
— Объясни, — сказал он матери.
— Твой отец оставил долги. После его смерти кредиторы начали искать тебя. Я боялась, что какая-нибудь женщина выйдет за тебя, заберёт дом, деньги, землю, а потом исчезнет.
— Ты познакомилась с Клэр два года назад.
— И сразу увидела, что она тебя любит.
— Тогда почему пыталась заставить меня подписать отказ?
Она посмотрела на меня.
— Потому что любовь не всегда остаётся после того, как человек узнаёт всю правду.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость, но рядом с ней жила другая боль: мать Джоны действительно верила, что спасает сына. Просто спасала его так, что превращала меня в подозреваемую, а его — в опасного наследника, которого нужно запереть бумагами.
— А сообщение? — спросила я.
Люк поднял телефон.
— Его отправил я. Не мать.
— Ты написал, чтобы я не верила Джоне?
— Я хотел, чтобы ты открыла дверь. Я знал, что если просто приду, он попросит меня уйти.
— Умный способ.
— Плохой. Но другого я не придумал.
Джона взял со стола папку и раскрыл её до конца. Под медицинской выпиской лежало письмо отца. Бумага была исписана крупным угловатым почерком.
«Джона, если ты читаешь это после свадьбы, значит, ты всё-таки поверил, что можешь быть мужем. Я не верил. Я видел, что случилось с Люком, и знал: ты его спас. Но если бы признал это, пришлось бы отвечать за неисправный верстак и незаконную мастерскую. Я выбрал твою вину, потому что она была удобнее моей.»
Дальше была одна строка:
«Твой страх сделал тебя послушным, а послушный сын всегда полезнее правдивого.»
Джона дочитал до конца и положил письмо на пол.
— Он умер, так и не сказав мне.
Люк сжал трость.
— Он сказал мне перед смертью, что хотел признаться. Но потом спросил, кто будет оплачивать мою операцию.
— И ты снова промолчал, — произнёс Джона.
— Да.
Джона повернулся ко мне.
— Теперь ты знаешь всё.
Я посмотрела на его руки.
Эти руки когда-то удержали голову Люка над острым краем верстака. Эти же руки сегодня осторожно застегнули папку, будто даже бумага могла пострадать от его силы.
— Нет, — сказала я. — Я знаю не всё.
Он напрягся.
— Что ещё?
— Почему ты позволил себе прожить два года рядом со мной так, будто каждый мой шаг был проверкой на выживание?
Он сглотнул.
— Потому что любил тебя сильнее, чем доверял себе.
— Это не одно и то же.
— Я знаю.
— Нет. Ты только начинаешь понимать.
Я подошла к нему. Он не отступил, но плечи его стали жёсткими.
— Я не хочу мужчину, который будет каждый вечер спрашивать, не сломал ли он меня объятием. Я хочу мужчину, который скажет, когда ему больно. Даже если его голос дрожит.
— А если я не умею?
— Научишься. Но не один.
Он закрыл глаза.
— Ты всё ещё хочешь быть моей женой?
Я повернулась к Люку и его матери.
— Я хочу, чтобы все вышли и оставили нас на пять минут.
Мать Джоны кивнула. У самой двери она остановилась.
— Клэр, я не прошу прощения, потому что понимаю, что это мало. Но я откажусь от фонда. Завтра передам вам обоим все документы и отправлю заявление тем кредиторам, которые продолжают требовать деньги за мастерскую. Они принадлежат им по праву, а не Джоне.
— Почему завтра?
— Потому что сегодня я впервые вижу, кого именно пыталась защитить.
Она вышла. Люк задержался.
— Джона, я продам свою машину и оплачу новый курс лечения сам.
— Не смей.
— Я обязан.
— Ты обязан говорить правду. Не покупать ею прощение.
Люк кивнул и ушёл вслед за матерью.
В ванной остались только мы.
За стеной кто-то уронил бокал, и тонкий звон прокатился по коридору.
Я подняла с пола его письмо.
— Ты можешь сохранить его.
— Не хочу.
— Тогда сожги.
Джона посмотрел на меня.
— Ты уверена?
— Нет. Но я больше не буду делать вид, что уверена во всём.
Он сел на край кровати, а я устроилась рядом. Матрас заметно прогнулся под его весом, и прежде это движение заставило бы меня напрячься. Теперь я просто положила ладонь ему на запястье.
— Скажи мне, чего ты хочешь.
Он долго молчал.
— Хочу перестать быть мальчиком, которого наказали за чужую ошибку.
— Тогда начни с одной вещи.
— С какой?
— Позвони Люку завтра. И скажи ему, что ты злишься.
У Джоны дрогнул рот.
— Я очень злюсь.
— Я слышу.
— И мне страшно.
— Я тоже слышу.
Он осторожно накрыл мою ладонь своей.
— А тебе?
Я посмотрела на два листа рядом: на нотариальное заявление Люка и на письмо человека, который превратил спасённого сына в виновника.
— Мне страшно, что я позволила чужим словам украсть у меня сегодняшний вечер.
— Его ещё можно вернуть.
— Не весь.
— Тогда тот, что остался.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
Джона потянулся к коробке с тортом, но остановился.
— Можно?
— Что?
— Взять тебя за руку.
Я сама вложила пальцы в его ладонь.
— Можно.
Он держал меня так бережно, что я почувствовала не его силу, а напряжение, с которым он всё это время её сдерживал.
Потом я взяла нож для торта.
Он был маленьким, с золотой ручкой и засохшей каплей крема на лезвии.
— Разрежем?
— Я думал, ты больше не захочешь видеть этот торт.
— Я не хочу, чтобы за меня решали, чего я боюсь.
Мы разрезали верхний ярус пополам. Крем выдавился на скатерть, Джона тихо рассмеялся, а я впервые за весь вечер рассмеялась вместе с ним.
У двери появился Люк.
— Можно войти?
Джона посмотрел на меня.
Я кивнула.
— Входи. Но сначала расскажи всё с самого начала.
Люк переступил порог и сел на пол напротив брата, так же, как Джона сидел передо мной час назад. Между ними лежало отцовское письмо, разрезанное пополам ножом для торта.
Люк посмотрел на него.
— Ты правда хочешь порвать его?
Джона взял половину листа.
— Нет. Пусть останется. Чтобы я помнил, что его ложь была большой, но не единственной правдой.
Он положил лист рядом с медицинской выпиской.
А потом протянул Люку кусок свадебного торта.
— Ешь. И говори.
Люк взял тарелку, и впервые за этот вечер огромная ладонь Джоны не дрогнула.

Пропустили начало?

← Читать историю с первой части

Оцените статью