ЧАСТЬ 4
— От кого? — спросила я.
Елена прикрыла микрофон ладонью.
— От нотариуса. Кто-то пытался подтвердить сделку по доверенности.
У меня похолодели пальцы.
Семён стоял у двери, а Вера — в конце коридора, возле автомата с водой. Между ними лежала его папка, раскрытая, как разорванная рана.
— Ты сказал, что всё уже подписано, — прошептала Вера.
— Я ошибся.
— Нет. Ты соврал.
Он посмотрел на меня.
— Люба, поезжай в банк. Я сам всё объясню.
— Ты уже достаточно объяснил.
Я вышла вместе с Еленой. Ольга пошла следом, крепко сжимая фотографии. В лифте пахло пылью и металлической жарой. Никто не говорил, пока кабина не дёрнулась на первом этаже.
В банке нас встретила управляющая — женщина с короткими седыми волосами и маленьким шрамом у подбородка. Она положила передо мной новый документ.
— Сегодня утром поступил запрос на подтверждение доверенности, выданной якобы вами. По ней Семён мог распоряжаться квартирой.
— Но я ничего не выдавала.
— Мы это поняли. Подпись не совпала, а нотариус, указанный в документе, уже полгода не работает по этому адресу.
Я провела пальцем по строчке со своей фамилией. Буквы были похожи, но слишком старательные, будто человек рисовал меня вместо того, чтобы писать.
— Почему вы остановили сделку?
Управляющая посмотрела на Елену.
— Елена сохранила копию старого заявления и заметила несоответствие. Она сказала, что не хочет однажды увидеть вашу квартиру в объявлении.
Я повернулась к ней.
— Почему вы помогли мне?
Елена опустила глаза.
— Потому что ваш жених приходил ко мне восемь месяцев назад. Он просил заменить номер для подтверждений и говорил, что вы тяжело болеете. Я поверила. Потом увидела, как вы сами приходите в банк, и поняла, что что-то не так. Но было поздно. Мне было стыдно признаться.
Её голос дрогнул.
— Я сохранила бумаги, потому что не смогла выбросить их.
Это был неожиданный удар. Я ждала от всех либо равнодушия, либо оправданий, а получила помощь от человека, который тоже боялся признать собственную ошибку.
— Вы не опоздали, — сказала я. — Вы остановили последнее.
Телефон Ольги зазвонил. Она посмотрела на экран и протянула его мне.
— Это твоя мама.
— Люба, — сказала мама, — к нам приходил какой-то мужчина. Представился помощником нотариуса. Спрашивал, где ты хранишь документы.
У меня перехватило дыхание.
— Он что-нибудь взял?
— Нет. Я позвала соседку, и он ушёл. Но оставил папку у калитки.
Через сорок минут мы были в деревне. На кухонном столе лежала папка, перевязанная бечёвкой. Рядом стояла кружка с остывшим чаем, а на блюдце — три крошки от пирожка, которого мама так и не успела съесть.
Внутри оказались копии моих паспортных данных, распечатка объявления о квартире и лист с расчётами. В графе «расходы» значились ремонт, первый взнос и поездка в другой город. В графе «доход» — продажа моей квартиры.
А внизу была запись от руки: «После оформления Люба ничего не заметит. Главное — держать её на диете и не подпускать к матери».
Я узнала почерк Семёна сразу.
Мама села на табурет.
— Он хотел забрать твой дом?
— Он хотел забрать всё, что считал своим.
В этот момент у ворот остановилась машина. Семён вошёл во двор без разрешения. На нём была та самая рубашка, в которой он собирался идти на свадьбу друга. Только воротник был смят, а на манжете темнело пятно от кофе.
— Нам нужно поговорить, — сказал он.
Мама встала между нами.
— Уходи.
— Это не ваше дело.
— Это моя дочь.
Он посмотрел на меня.
— Я правда собирался вернуть деньги.
— После того как продал бы квартиру?
— Я хотел дом. Хотел, чтобы мы жили нормально.
— С Верой?
Семён отвёл взгляд.
— Сначала с Верой. Потом я бы всё исправил.
Даже теперь он говорил о людях, как о вещах, которые можно переставить местами.
— А свадьба? — спросила я. — Зачем ты год держал меня рядом?
— Ты была удобной.
Он произнёс это тихо, почти устало. И именно поэтому слова оказались страшнее крика.
— Ты платила за квартиру, готовила, терпела. Я думал, что если постоянно говорить о твоём весе, ты сама начнёшь бояться уйти.
Мама закрыла рот ладонью.
Я почувствовала не желание ударить его, а странную ясность. Вся моя жизнь рядом с ним вдруг сложилась в одну линию: бекон, убранный из корзины; платье, которого я не заслужила; весы в кремовой коробке; поездки к маме, которые я отменяла ради его планов.
— Ты использовал мою стыдливость как поводок, — сказала я.
— Я хотел, чтобы ты изменилась.
— Нет. Ты хотел, чтобы я всё время доказывала, что имею право остаться.
Он сделал шаг ко мне.
— Люба, я могу отказаться от сделки. Я могу расстаться с Верой. Мы начнём честно.
Вера стояла за калиткой. Она приехала следом и всё слышала.
— Не говори за меня, — сказала она. — Я уже забрала заявление из агентства.
Семён обернулся.
— Вера…
— Я отдам тебе кольцо через адвоката. И расскажу владельцу дома, откуда взялись деньги.
Она сняла янтарное кольцо и положила его на каменный столик у ворот. Камень треснул, когда кольцо ударилось о край.
Семён смотрел на него, будто перед ним лежал не украшенный металл, а остаток всей его тщательно собранной жизни.
Я не стала оформлять заявление в тот день. Мне нужно было вернуть деньги, заблокировать доступы и защитить маму. Елена помогла составить новое обращение в банк, а управляющая остановила любую операцию по моим счетам. Документы на квартиру я перевезла к маме и спрятала не в шкафу, а в школьном архивном ящике, который запирался старым ключом.
Семён звонил всю ночь.
Я не отвечала.
Утром пришло одно письмо от его матери. Она написала, что не знала о квартире и о Вере, но знала другое: ещё весной Семён просил её убедить меня не ездить к маме, потому что «там Люба станет самостоятельной».
Я прочитала это дважды, затем позвонила ей.
— Вы понимаете, что он сделал?
— Теперь понимаю, — сказала она. — И хочу вернуть тебе одну вещь.
Она привезла её вечером. Это был мой старый фотоаппарат подруги — тот самый, на который я снимала школьный праздник. Семён забрал его из шкафа месяц назад, сказав, что отдаст в ремонт. На самом деле он собирался продать его вместе с объективом, чтобы оплатить часть взноса.
— Я нашла его у него дома, — сказала Тамара. — Мне стыдно, что я столько времени молчала.
Я взяла камеру. На корпусе осталась царапина в форме полумесяца, появившаяся в тот день, когда я впервые снимала детей на перемене.
Через неделю Ольга принесла мне объявление о городском конкурсе для начинающих фотографов. Призом была оплаченная выставка в районном центре. Я хотела выбросить лист, потому что руки дрожали.
— Ты же мечтала, — сказала она.
— Я больше не знаю, чего хочу.
— Тогда начни с одного снимка.
Мы приехали в школу ранним утром. В актовом зале пахло пылью, краской и яблоками из буфета. Дети готовились к спектаклю, кто-то путал слова, кто-то смеялся за кулисами.
Я подняла фотоаппарат и увидела в объектив маму. Она сидела в первом ряду, прижимая к груди свою вязаную сумку. На коленях у неё лежала та самая кремовая коробка, которую я привезла из квартиры.
Я открыла её не сразу.
Внутри всё ещё лежали весы и пакетики с заменителем еды. Я достала весы, отнесла их в школьный хозяйственный двор и разбила молотком. Красные цифры мигнули последний раз.
Мама наблюдала за мной.
— Легче стало?
Я посмотрела на неё, затем подняла камеру.
— Не легче. Честнее.
Она улыбнулась и повернулась к сцене.
В этот момент занавес пополз вверх, а маленькая девочка в жёлтом платье забыла первую строчку. Из зала кто-то шепнул ей подсказку, и она продолжила. Я нажала на спуск.
На снимке остались её испуганные глаза, мамины руки и полоска утреннего света на деревянном полу.
Телефон Семёна снова завибрировал в кармане. Я достала его, прочитала сообщение и удалила, не открывая.
Потом повернула камеру к сцене.
Щёлкнул затвор.
И в кадре впервые оказалось то, что Семён так и не смог у меня отнять: мой собственный взгляд.
Пропустили начало?
