ЧАСТЬ 4
— Это не моя подпись, — сказала Хлоя.
Она положила бумаги на стол, и верхний лист съехал на мокрую копию фонда.
Гэвин смотрел не на неё. Он смотрел на дату.
— Хлоя, убери это.
— Я три часа ехала сюда, потому что банк заморозил мой счёт. Потом мне сказали, что я якобы отдала тебе право на половину компании. Я ничего тебе не отдавала.
— Ты подписывала документы.
— Где?
— У нотариуса.
— Я тогда работала в кафе и даже не знала твоей фамилии.
Флоренс поднялась со стула. Лицо у неё было белым, но голос звучал твёрдо.
— Вот почему ты хотел, чтобы она приехала сюда. Ты собирался спрятать её в доме, который уже принадлежит Изабель, и представить всё как семейный спор.
Гэвин резко повернулся к матери.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Я слишком хорошо понимаю. Ты думал, что Валерия испугается развода, Хлоя поверит обещаниям, а банк не станет разбираться в старых бумагах.
Роман открыл портфель и вынул тонкую папку.
— Банк уже разобрался. Деньги фонда перевести не удалось: операция была остановлена. Но заявление о попытке вывода средств подписано самим Гэвином.
— Я ничего не подписывал! — крикнул он.
Роман спокойно развернул лист.
— Тогда это подделка. Но подпись совпадает с той, что стоит на вашем брачном соглашении и на расписке Флоренс.
Гэвин сжал кулаки.
Я стояла рядом с Изабель, которая всё это время сидела на ступеньке и гладила деревянную бусину на своём браслете. Дочь не понимала всех слов, но понимала главное: взрослые говорили о нашем доме так, будто нас в нём не было.
— Я хочу домой, — тихо сказала она.
Эти четыре слова остановили меня сильнее любого крика.
Я присела рядом.
— Ты дома, Изабель.
— А папа уедет?
Я посмотрела на Гэвина.
Он ждал, что я снова начну объяснять, уговаривать, прикрывать его перед матерью и любовницей. Но внутри меня что-то уже изменилось. Не стало легче. Просто его страх больше не был моей обязанностью.
— Да, — сказала я. — Папа уедет.
Гэвин побледнел.
— Ты не можешь выгнать меня. Я её отец.
— Отец — не то же самое, что владелец дома, — ответила я.
— Ты разрушишь жизнь Изабель.
— Её жизнь разрушает человек, который решил, что можно продать её крышу над головой.
Хлоя смотрела на него с таким выражением, будто видела перед собой незнакомца.
— Ты сказал, что Валерия ничего не получит.
— Я ошибся.
— Ты сказал, что компания почти твоя.
— Я собирался всё исправить.
— Ты сказал, что любишь меня.
Гэвин шагнул к ней.
— Хлоя, послушай.
Она подняла руку.
— Не подходи.
Это было единственное слово, которое он не ожидал услышать.
Роман объяснил, что фонд нельзя продать, заложить или передать: единственной получательницей была Изабель, а до её совершеннолетия решения принимала я. Попытка вывести деньги фиксировалась банком. Подозрительные бумаги Хлои передали на проверку нотариусу, который подтвердил: подпись действительно не принадлежала ей.
Гэвин не стал ждать дальнейшего разговора. Он собрал вещи в тот же день, но не три недели спустя, а до наступления темноты. Его вещи складывала не я. Флоренс вызвала грузчиков и сама стояла у лестницы, пока они выносили чемоданы.
У двери Гэвин остановился.
— Мама, ты правда выбрала их?
Флоренс посмотрела на Изабель.
— Я выбрала ту, кого ты пытался лишить будущего.
— А меня?
— Тебя я любила достаточно долго, чтобы понять: жалость больше не помогает.
Он ушёл без ответа.
Хлоя осталась на веранде. Она держала поддельные документы обеими руками.
— Я не знала про дом, — сказала она.
— Верю.
— Я знала, что он женат. Но он сказал, что вы давно чужие.
— Мы стали чужими не в тот день, когда появилась ты.
Она опустила взгляд.
— Что мне делать?
— Отнести бумаги нотариусу и рассказать всё, что знаешь. Не ради меня. Ради себя.
Хлоя кивнула. В её лице не было прежней уверенности, но и злости на меня тоже не было.
Флоренс осталась. Не просила прощения и не требовала, чтобы я снова называла её мамой. Она просто помогла перенести растения из оранжереи в дальнюю комнату, потому что Хлоя уже не собиралась делать там кабинет.
Через несколько дней Гэвин прислал письмо. Не с просьбой вернуться и не с красивыми словами. Он написал, что готов отказаться от доли в компании, вернуть Флоренс деньги и подписать соглашение о содержании Изабель. Это не возвращало доверия, но впервые его решение стоило ему чего-то настоящего.
Я не забрала заявление о проверке поддельных документов. Не из мести. Если бы я промолчала, он сделал бы то же самое с другим человеком.
Дом остался фондом Изабель. Деньги вернулись на счёт. Моя торговля растениями больше не была «милым бизнесом»: Роман помог мне оформить отдельное предприятие, а Флоренс передала в него старую теплицу за городом.
Но самым трудным разговором стал разговор с дочерью.
Мы сидели в оранжерее у большого фикуса, который я вырастила из черенка Мириам.
— Папа больше не будет здесь жить? — спросила Изабель.
— Нет.
— Он всё равно мой папа?
Я не стала отнимать у неё это слово.
— Да. Но быть папой — это не только приходить за тобой по воскресеньям. Это ещё и отвечать за то, что делаешь.
Она задумалась, потом спросила:
— А я могу оставить себе фикус?
Я улыбнулась.
— Можешь. Он уже записан на тебя.
Через неделю Гэвин приехал забрать последнюю коробку. Он увидел на стене табличку: «Оранжерея Изабель. Вход только с разрешения управляющей».
— Ты назвала её именем весь дом?
— Нет. Только место, которое ты хотел отдать другой женщине.
Он провёл пальцами по краю таблички.
— Она счастлива?
— Сегодня да.
— А ты?
Я посмотрела на маленький стол, где лежали семена яблони, подаренные мне матерью, и ведомость фонда с подписью Гэвина под пунктом, который он сам не прочитал.
— Я занята, — ответила я.
Он кивнул и вышел.
На следующий день Изабель принесла мне первый горшок с ростком, который сама посадила. Стебель был кривым, листья ещё не раскрылись.
— Он точно вырастет? — спросила она.
Я поставила горшок на подоконник оранжереи.
— Если будем ухаживать, у него будет шанс.
Изабель прикрепила к горшку бумажную бирку с неровными буквами: «Мой дом». А под ней добавила ещё одну строчку:
«Папа сюда не продаётся».
Пропустили начало?
