ЧАСТЬ 4
— Чья подпись? — спросила я.
Владелец мастерской, дон Рауль, не ответил сразу. На заднем плане звенели молотки, пахло свежей древесиной и лаком.
— Ваша, — сказал он. — И его.
Я присела на край автобусной остановки. Мимо прошёл мальчик с бумажным самолётиком, а у меня перед глазами стояла не квитанция, а та самая первая страница моей книжки: «Теперь очередь нашей жизни».
— Что именно я оплатила?
— Вывеску для чайной комнаты. Вы говорили, что хотите открыть место для путешественников. Сказали, что это будет ваше дело после поездки.
Я вспомнила. Полтора года назад мы с Эстебаном проезжали через Пацкуаро. Я увидела маленькое помещение рядом с мастерской, записала номер телефона и загорелась идеей. Эстебан тогда улыбнулся и сказал: «Когда-нибудь сделаем». Потом я сама внесла первый задаток из денег, которые откладывала на поездку.
Он знал.
И всё это время молчал.
— Почему вы говорите мне об этом сейчас?
— Потому что утром он приехал и велел отдать вывеску ему. Сказал, что это семейная собственность. Но на обратной стороне квитанции указано: заказчик — Тереза Альварес. А ниже он подписал только согласие на перевозку.
Я поблагодарила дона Рауля и положила трубку.
Через двадцать минут Эстебан позвонил сам.
— Ты устроила настоящий цирк.
— Я только показала людям твои обещания.
— Ты унизила меня перед друзьями.
— Нет. Я перестала прикрывать тебя.
— Я всё делал ради семьи.
— Тогда почему твои планы всегда оставались целыми, а мои исчезали?
Он замолчал, но я не стала ждать ответа.
— Ты отменил заказ в мастерской?
— Какой ещё заказ?
— Тот, который оплатил я.
— Мы оплатили его вместе.
— Нет, Эстебан. Ты только подписал перевозку.
Я услышала, как он задел что-то на столе. Послышался звон разбитого стекла.
— Ты хочешь забрать это себе?
— Я хочу получить то, за что заплатила.
— А что будет с нами?
Я посмотрела на свою записную книжку. Она лежала на коленях, раскрытая на странице с датами. Рядом с каждой чужой просьбой теперь стоял новый столбец: «Кто обещал».
— С нами будет то, что ты сам годами обещал другим: последствия.
Я не повесила трубку сразу. Мне хотелось услышать не красивое извинение, а хоть одну честную фразу.
— Я думал, если все считают меня добрым, значит, я хороший человек, — сказал он наконец. — А если ты всё выполняешь, никто не замечает, сколько это стоит.
— Я замечала.
— Почему же ты молчала?
— Потому что каждый раз надеялась, что ты сам увидишь.
— А теперь?
— Теперь я вижу тебя очень ясно.
В субботу он всё-таки пришёл в гостиную к тем, кому обещал мою помощь. Я не готовила для них ужин. На столе стояли чай, купленный Марианой, и простые бутерброды, которые принёс Оскар.
Эстебан держал в руках лист бумаги.
— Я составил расписание, — сказал он.
Рубен усмехнулся.
— Сам составил?
— Сам.
— И кто будет всё выполнять?
Эстебан поднял голову.
— Я.
Он начал по очереди отменять обещания, которые не мог выполнить. Не перекладывал их на меня, не ссылался на моё самочувствие и не говорил, что я занята. Просто признавал: «Я сказал это без согласия человека, которому хотел поручить».
Каждая такая фраза давалась ему тяжелее предыдущей.
Мариана стояла у книжной полки, прижимая к себе Камиллу. Когда Эстебан дошёл до её имени, она спросила:
— Ты правда знал о поездке Терезы?
— Знал.
— И всё равно сказал мне, что она свободна.
— Да.
Мариана отвернулась. Это было больнее, чем если бы она закричала.
— Я боялась потерять работу, — сказала она. — Но ты мог хотя бы спросить её.
— Мог.
— И ты отменил её брони, чтобы я не успела найти другую помощь?
Он опустил лист.
— Да.
В комнате стало тесно от этой короткой правды.
Я достала из шкафа папку с документами. В ней лежали квитанция из мастерской, договор аренды маленького помещения в Пацкуаро и выписка с моего отдельного счёта.
Эстебан посмотрел на договор.
— Ты уже подписала аренду?
— На шесть месяцев.
— Одна?
— Да.
— Ты собираешься уехать?
— На четыре дня. А потом буду приезжать туда каждую неделю. Я открываю чайную комнату. Не большую. С тремя столами и полкой для путеводителей.
Он провёл пальцами по краю листа.
— А я?
— Если захочешь помочь, сначала спросишь. Не пообещаешь. Не объявишь всем, что мы делаем это вместе. Спросишь.
— Ты ещё можешь мне доверять?
Я подумала о тридцати годах, о перестеленных кроватях, чужих лекарствах, отменённых встречах и своём чемодане, который так и стоял на шкафу.
— Доверие не возвращают словами. Его возвращают тем, что делают, когда никто не смотрит.
Он кивнул.
На следующий день Эстебан поехал к дону Раулю. Не за вывеской. Он отвёз ему деньги за срочную работу и попросил поставить на ней только моё имя.
Когда мастер позвонил мне, я долго молчала.
— Он сказал, что если вывеска принадлежит вам, то и название должно быть вашим, — сообщил дон Рауль.
— Какое название он выбрал?
— «Теперь очередь нашей жизни».
Я закрыла глаза.
Это было моё предложение. Не его подарок.
Я всё равно попросила дона Рауля оставить название, но изменить одну деталь: под буквами добавить маленькую надпись — «Вход по собственному желанию».
Через неделю я приехала в Пацкуаро одна. Дорога оказалась длиннее, чем я помнила, а в записной книжке появились новые строки: расписание автобусов, имя поставщика чая, номер электрика и одно правило, написанное крупно: «Никому ничего не обещать за другого».
У мастерской уже стояла вывеска. Дерево было тёплым, золотистым, с тёмными буквами. Под ними действительно виднелась моя маленькая приписка.
Дон Рауль протянул мне молоток.
— Хотите сами закрепить последнюю планку?
Я взяла его. Рука немного дрожала, но не от страха.
В этот момент на дороге появился Эстебан. Он остановился у обочины, не подходя ближе.
— Я привёз список, — сказал он.
— Чего?
— Всех людей, которым задолжал время. Не твоё. Моё.
Я посмотрела на него поверх вывески.
— И что ты собираешься делать?
— Начать с гаража Рубена. Потом помочь Оскару. А Мариане я буду помогать только после её просьбы.
— Хорошо.
Он кивнул и уже собирался уйти.
— Эстебан.
Он обернулся.
— Если приедешь сюда, не называй это нашей чайной.
— Как назвать?
Я постучала молотком по последнему креплению. Дерево ответило глухим, ясным звуком.
— Моей.
На вывеске под солнцем блеснула свежая надпись: «Вход по собственному желанию» — и Эстебан впервые остановился не перед чужой просьбой, а перед моим именем.
Пропустили начало?
