ЧАСТЬ 4
Телефон Веры продолжал звонить, а я смотрела на спящего сына и слышала только его неровное дыхание.
— Что значит «отказался»? — спросила я.
— Они требуют подтверждение, что вы не отдаёте ребёнка, — сказала Вера. — Иначе машину отправят обратно.
Виктор Андреевич резко оживился.
— Вот видите? Из-за вашего скандала лечение сорвано.
— Из-за вашего подлога, — ответила Нина Сергеевна.
Он метнул в неё взгляд.
— Вы хотите разрушить отделение из-за старой личной обиды?
Нина Сергеевна подняла связку ключей. Медная бирка звякнула о ладонь.
— Я хочу, чтобы в журнале больше не появлялись мёртвые дети и живые матери, которых превращают в пустые строки.
Я попыталась сесть, но перед глазами потемнело. Вера придержала меня за плечо.
— Не вставайте резко.
— Я должна ехать с ним.
— Вы поедете.
— Они не поверят мне.
— Тогда поверят документам.
Вера схватила телефон и начала звонить одному человеку за другим. Елена Павловна принесла результаты обследования. Нина Сергеевна — архивную книгу. Даже санитарка Лида, которая утром принесла мне чай в чашке с отколотым краем, прибежала с журналом передачи дежурств.
— Я видела Артёма, — сказала она. — Он приходил в 2:31. Но Виктор Андреевич уже был в архиве. У него на рукаве была чёрная пыль от старого шкафа.
Виктор резко повернулся.
— Вы все решили меня утопить?
— Нет, — сказала я. — Вы сами пошли ко дну, когда решили, что женщина после родов не сможет защитить своего ребёнка.
Он подошёл к кроватке.
— Марина, подпишите согласие на временное размещение. Ребёнка перевезут, а вы отдохнёте. Потом всё решится.
— Уберите руки от моего сына.
— Вы не понимаете, что делаете.
— Я понимаю достаточно.
Он потянулся к папке, и в этот момент Вера перехватила его запястье.
— Не трогайте документы.
— Отпустите меня.
— Сначала отдайте ключ от архива.
Виктор замер. На его шее выступила красная полоса.
Нина Сергеевна шагнула ближе.
— Ключ номер сорок два. Тот самый шкаф, где лежит оригинал заявления.
Виктор медленно достал из кармана маленький латунный ключ и положил его на стол.
Я смотрела на него и вдруг поняла: дело было не только в моём сыне. Он рассчитывал на женщин, которые не станут спорить. На матерей, которые испугаются слова «осложнение». На тех, у кого рядом никого нет.
Но рядом со мной всё-таки кто-то был.
Не Артём. Не семья, которую я ждала.
Вера, Нина Сергеевна, Елена Павловна и Лида стояли вокруг моей кровати, будто каждая держала один край невидимой верёвки, не позволяя мне упасть.
В 9:05 приехала машина областного центра. В палату вошёл хирург Михаил Борисович — высокий мужчина с красным следом от очков на переносице. Он изучил документы, послушал сына и посмотрел на меня.
— Вы мать?
— Да.
— Вы согласны на перевод и операцию?
— Я согласна на всё, что даст ему шанс.
Он кивнул.
— Тогда мы забираем вас обоих.
Я прижала сына к груди, пока медсестра закрепляла переноску. Жёлтый бумажный журавлик я сняла с кроватки и спрятала в карман халата.
У двери стоял Артём.
Я не заметила, когда он пришёл. Его волосы были мокрыми, под глазами залегли тени. В руке он держал пакет с детской одеждой, купленной, вероятно, в спешке.
— Марина, — сказал он.
Я не ответила.
— Я не знал, что всё зайдёт так далеко.
— Ты знал, что оставляешь заявление.
— Мне сказали, что это просто бумага. Что ребёнка перевезут, а потом…
— Потом ты сможешь сказать всем, что не имеешь к нему отношения?
Он сжал пакет. Внутри тихо звякнула пластиковая погремушка.
— Я испугался.
— Я тоже.
— Мой отец угрожал мне. Он сказал, что если я признаю ребёнка, то лишусь работы и квартиры.
— И ты решил, что проще сделать бездомной меня с новорождённым сыном?
Артём закрыл глаза.
— Я хотел вернуться.
— Но вернулся только после того, как узнал о поддельном отказе.
Он не ответил.
Вера принесла ему заявление, которое он подписал ночью.
— Прочтите последнюю строку, — сказала она.
Артём посмотрел на лист и побледнел.
— Там написано, что я добровольно отказываюсь от участия в лечении и содержании ребёнка.
— Именно, — ответила я. — Ты хотел исчезнуть. Получилось.
Он поднял на меня глаза.
— Ты не дашь мне его увидеть?
Я посмотрела на сына. Его маленькие пальцы сжались, будто он во сне держал невидимую нить.
— Сегодня ты будешь стоять здесь и смотреть, как нас увозят. Не потому, что я хочу наказать тебя. А потому, что ты должен наконец увидеть последствия не в бумагах, а в лице человека, которого бросил.
Артём отступил к стене.
Нина Сергеевна подошла к нему и протянула копию журнала.
— Твоя подпись тоже здесь. Ты заплатил Виктору. Деньги ушли на счёт, оформленный на его брата. Если хочешь что-то исправить, начни не с просьб к Марине, а с того, чтобы вернуть деньги больнице и рассказать правду тем, кому ты уже всё наврал.
— Я сделаю это, — прошептал он.
— Не обещайте, — сказала Нина Сергеевна. — Делайте.
Мы вышли в коридор. Колёса переноски мягко шуршали по линолеуму. На её прозрачной крышке отражались белые лампы, и мой сын казался крошечным кораблём, который наконец вывели из тесной гавани.
Перед лифтом Вера остановила меня.
— Марина, я должна сказать кое-что ещё.
— Что?
Она достала из кармана маленький конверт, не серый и не праздничный — обычный кремовый, с отпечатком детской ладони на лицевой стороне.
— Это написали сотрудники ночной смены. Мы не знали, как поддержать вас, чтобы не нарушить правила. Поэтому каждый оставил по одной строке.
Я открыла конверт.
Там были короткие записки.
«Вы не одна».
«Ваш сын очень упрямо держится».
«Вы сделали всё правильно».
Последняя строка была написана неровным почерком Веры: «Поздравляю. Вы замечательная мама».
Я прижала бумагу к груди и заплакала. Не от слабости. Просто всё напряжение, которое держало меня с 3:17 ночи, наконец нашло выход.
В лифте Михаил Борисович проверил переноску.
— До центра сорок минут. Там начнём сразу.
— Он выдержит?
— Мы будем рядом.
Я посмотрела на своего сына. Он открыл глаза, совсем ненадолго, и его взгляд остановился на жёлтом журавлике, который я держала в руке.
Телефон снова завибрировал. На экране было сообщение от Артёма: «Я подписал признание и перевёл деньги обратно. Но понимаю, что этого мало».
Я не стала отвечать.
Не потому, что мне нечего было сказать.
Просто сейчас существовал только один разговор — тот, который должен был состояться между врачом и сердцем моего ребёнка.
Двери машины закрылись. Вера поправила край одеяла и наклонилась ко мне.
— Марина, скажите ему что-нибудь.
Я коснулась пальцем прозрачной крышки переноски.
— Сынок, — прошептала я, — тебя ждали не все. Но я ждала.
И жёлтый бумажный журавлик впервые полетел рядом с нами — не в детской комнате, а на приборной панели, прямо над дорогой к операционной.
Пропустили начало?
