ЧАСТЬ 4 — Я родила сына одна, а утром отец ребёнка потребовал забрать его из палаты — и акушерка вдруг побледнела

ЧАСТЬ 4

Телефон Веры продолжал звонить, а я смотрела на спящего сына и слышала только его неровное дыхание.

— Что значит «отказался»? — спросила я.

— Они требуют подтверждение, что вы не отдаёте ребёнка, — сказала Вера. — Иначе машину отправят обратно.

Виктор Андреевич резко оживился.

— Вот видите? Из-за вашего скандала лечение сорвано.

— Из-за вашего подлога, — ответила Нина Сергеевна.

Он метнул в неё взгляд.

— Вы хотите разрушить отделение из-за старой личной обиды?

Нина Сергеевна подняла связку ключей. Медная бирка звякнула о ладонь.

— Я хочу, чтобы в журнале больше не появлялись мёртвые дети и живые матери, которых превращают в пустые строки.

Я попыталась сесть, но перед глазами потемнело. Вера придержала меня за плечо.

— Не вставайте резко.

— Я должна ехать с ним.

— Вы поедете.

— Они не поверят мне.

— Тогда поверят документам.

Вера схватила телефон и начала звонить одному человеку за другим. Елена Павловна принесла результаты обследования. Нина Сергеевна — архивную книгу. Даже санитарка Лида, которая утром принесла мне чай в чашке с отколотым краем, прибежала с журналом передачи дежурств.

— Я видела Артёма, — сказала она. — Он приходил в 2:31. Но Виктор Андреевич уже был в архиве. У него на рукаве была чёрная пыль от старого шкафа.

Виктор резко повернулся.

— Вы все решили меня утопить?

— Нет, — сказала я. — Вы сами пошли ко дну, когда решили, что женщина после родов не сможет защитить своего ребёнка.

Он подошёл к кроватке.

— Марина, подпишите согласие на временное размещение. Ребёнка перевезут, а вы отдохнёте. Потом всё решится.

— Уберите руки от моего сына.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Я понимаю достаточно.

Он потянулся к папке, и в этот момент Вера перехватила его запястье.

— Не трогайте документы.

— Отпустите меня.

— Сначала отдайте ключ от архива.

Виктор замер. На его шее выступила красная полоса.

Нина Сергеевна шагнула ближе.

— Ключ номер сорок два. Тот самый шкаф, где лежит оригинал заявления.

Виктор медленно достал из кармана маленький латунный ключ и положил его на стол.

Я смотрела на него и вдруг поняла: дело было не только в моём сыне. Он рассчитывал на женщин, которые не станут спорить. На матерей, которые испугаются слова «осложнение». На тех, у кого рядом никого нет.

Но рядом со мной всё-таки кто-то был.

Не Артём. Не семья, которую я ждала.

Вера, Нина Сергеевна, Елена Павловна и Лида стояли вокруг моей кровати, будто каждая держала один край невидимой верёвки, не позволяя мне упасть.

В 9:05 приехала машина областного центра. В палату вошёл хирург Михаил Борисович — высокий мужчина с красным следом от очков на переносице. Он изучил документы, послушал сына и посмотрел на меня.

— Вы мать?

— Да.

— Вы согласны на перевод и операцию?

— Я согласна на всё, что даст ему шанс.

Он кивнул.

— Тогда мы забираем вас обоих.

Я прижала сына к груди, пока медсестра закрепляла переноску. Жёлтый бумажный журавлик я сняла с кроватки и спрятала в карман халата.

У двери стоял Артём.

Я не заметила, когда он пришёл. Его волосы были мокрыми, под глазами залегли тени. В руке он держал пакет с детской одеждой, купленной, вероятно, в спешке.

— Марина, — сказал он.

Я не ответила.

— Я не знал, что всё зайдёт так далеко.

— Ты знал, что оставляешь заявление.

— Мне сказали, что это просто бумага. Что ребёнка перевезут, а потом…

— Потом ты сможешь сказать всем, что не имеешь к нему отношения?

Он сжал пакет. Внутри тихо звякнула пластиковая погремушка.

— Я испугался.

— Я тоже.

— Мой отец угрожал мне. Он сказал, что если я признаю ребёнка, то лишусь работы и квартиры.

— И ты решил, что проще сделать бездомной меня с новорождённым сыном?

Артём закрыл глаза.

— Я хотел вернуться.

— Но вернулся только после того, как узнал о поддельном отказе.

Он не ответил.

Вера принесла ему заявление, которое он подписал ночью.

— Прочтите последнюю строку, — сказала она.

Артём посмотрел на лист и побледнел.

— Там написано, что я добровольно отказываюсь от участия в лечении и содержании ребёнка.

— Именно, — ответила я. — Ты хотел исчезнуть. Получилось.

Он поднял на меня глаза.

— Ты не дашь мне его увидеть?

Я посмотрела на сына. Его маленькие пальцы сжались, будто он во сне держал невидимую нить.

— Сегодня ты будешь стоять здесь и смотреть, как нас увозят. Не потому, что я хочу наказать тебя. А потому, что ты должен наконец увидеть последствия не в бумагах, а в лице человека, которого бросил.

Артём отступил к стене.

Нина Сергеевна подошла к нему и протянула копию журнала.

— Твоя подпись тоже здесь. Ты заплатил Виктору. Деньги ушли на счёт, оформленный на его брата. Если хочешь что-то исправить, начни не с просьб к Марине, а с того, чтобы вернуть деньги больнице и рассказать правду тем, кому ты уже всё наврал.

— Я сделаю это, — прошептал он.

— Не обещайте, — сказала Нина Сергеевна. — Делайте.

Мы вышли в коридор. Колёса переноски мягко шуршали по линолеуму. На её прозрачной крышке отражались белые лампы, и мой сын казался крошечным кораблём, который наконец вывели из тесной гавани.

Перед лифтом Вера остановила меня.

— Марина, я должна сказать кое-что ещё.

— Что?

Она достала из кармана маленький конверт, не серый и не праздничный — обычный кремовый, с отпечатком детской ладони на лицевой стороне.

— Это написали сотрудники ночной смены. Мы не знали, как поддержать вас, чтобы не нарушить правила. Поэтому каждый оставил по одной строке.

Я открыла конверт.

Там были короткие записки.

«Вы не одна».

«Ваш сын очень упрямо держится».

«Вы сделали всё правильно».

Последняя строка была написана неровным почерком Веры: «Поздравляю. Вы замечательная мама».

Я прижала бумагу к груди и заплакала. Не от слабости. Просто всё напряжение, которое держало меня с 3:17 ночи, наконец нашло выход.

В лифте Михаил Борисович проверил переноску.

— До центра сорок минут. Там начнём сразу.

— Он выдержит?

— Мы будем рядом.

Я посмотрела на своего сына. Он открыл глаза, совсем ненадолго, и его взгляд остановился на жёлтом журавлике, который я держала в руке.

Телефон снова завибрировал. На экране было сообщение от Артёма: «Я подписал признание и перевёл деньги обратно. Но понимаю, что этого мало».

Я не стала отвечать.

Не потому, что мне нечего было сказать.

Просто сейчас существовал только один разговор — тот, который должен был состояться между врачом и сердцем моего ребёнка.

Двери машины закрылись. Вера поправила край одеяла и наклонилась ко мне.

— Марина, скажите ему что-нибудь.

Я коснулась пальцем прозрачной крышки переноски.

— Сынок, — прошептала я, — тебя ждали не все. Но я ждала.

И жёлтый бумажный журавлик впервые полетел рядом с нами — не в детской комнате, а на приборной панели, прямо над дорогой к операционной.

Оцените статью