ЧАСТЬ 4
…Я посмотрела на конверт, который Вера держала двумя пальцами. Бумага была тонкой, кремовой, с красной полосой внизу. На лицевой стороне стояло имя Фомы, а рядом — пометка: «Срочно, до начала встречи».
Сусанна заметила её раньше меня.
— Не открывай, — сказала она.
Фома медленно повернул голову.
— Почему?
— Потому что ты не знаешь, что там.
— А ты знаешь?
Она замолчала. И этого оказалось достаточно.
Вера вскрыла конверт ножом для масла, который официант оставил возле хлебной корзины. Достала один лист, пробежала глазами и побледнела.
— Что там? — спросила я.
Вера передала бумагу Фоме.
Он прочитал первые строки, потом опустил руку.
— Это заявление об отзыве нашей заявки, — сказал он. — От моего имени.
Я взяла лист. Внизу стояла электронная подпись Фомы, а в тексте было написано, что мы якобы отказались от усыновления по причине «непримиримых разногласий и отсутствия стабильного брака».
На последней странице значился адрес электронной почты, который Фома не использовал уже два года.
Я подняла взгляд на Сусанну.
— Ты отправила это сегодня?
— Я не хотела, чтобы вы сделали ошибку, — прошептала она.
— Ты снова решила за нас, — сказал Фома.
— Я мать!
— А я взрослый человек.
Матвей забрал письмо, сложил его вчетверо и положил в папку.
— Всё, — сказал он. — Мы уезжаем.
Сусанна вцепилась в край стола.
— Ты бросишь меня из-за этой женщины?
Матвей посмотрел на меня, и я увидела в его глазах не героизм, а стыд.
— Я бросаю не тебя из-за неё. Я прекращаю быть твоим прикрытием.
Он достал телефон и позвонил кому-то.
— Да, это Матвей Руденко. Я подтверждаю, что моя жена не имеет права распоряжаться семейными счетами и документами сына. Приостановите доверенность сегодня.
Сусанна резко поднялась.
— Ты не можешь!
— Могу. И уже сделал.
Её голос сорвался.
— Где я буду жить?
— В квартире у сестры, пока не решишь, что делать дальше. Я оплатил тебе три месяца. Но дом больше не будет местом, где ты решаешь, кому разрешено надеяться.
Сусанна посмотрела на Фому.
— Ты тоже позволишь ему выгнать меня?
Фома стоял рядом со мной. Его пальцы были холодными, но он не отпустил мою руку.
— Я позволю тебе впервые отвечать за собственные письма и подписи.
Она развернулась к двери, но остановилась возле официантки. На тележке всё ещё стоял мой торт. Свечи догорели, а воск застыл на глазури кривыми белыми дорожками.
— Ты думаешь, ребёнок исправит вас? — бросила Сусанна.
Я ответила прежде, чем Фома успел открыть рот.
— Нет. Но правда уже исправила то, что ты пыталась разрушить.
Я не знала, откуда во мне взялись эти слова. Наверное, они копились четыре года — между кабинетами врачей, пустыми тестами и праздниками, на которые я перестала ходить.
Сусанна ушла не одна. Матвей пошёл следом, но не взял её за руку. На полпути он остановился, вернулся к столу и поднял маленькую цепочку.
— Елена, — сказал он, — можно я заберу это?
— Зачем?
— Отдам мастеру. Пусть переплавит детали во что-нибудь другое.
Я посмотрела на пластиковые бутылочки, на крошечные соски, на след от ногтя Сусанны, оставшийся на розовой крышке.
— Не надо. Оставьте.
Матвей нахмурился.
— Ты уверена?
— Да. Я сама решу, что с этим сделать.
Он кивнул и положил украшение передо мной.
Вера собрала документы. Мы с Фомой остались за столом, среди остывшего кофе и нетронутого торта.
— Я должен был заметить раньше, — сказал он.
— Должен был не молчать, — ответила я. — Но сейчас ты здесь.
— Завтра мы пойдём на встречу?
Я посмотрела на заявление, которое Сусанна отправила от его имени, и на настоящее подтверждение, которое Вера дала нам взамен.
— Пойдём. Но не потому, что Матвей продал дачу и не потому, что нам нужно кому-то что-то доказать.
— А почему?
Я взяла цепочку, отстегнула от неё одну маленькую бутылочку и положила рядом со своей тарелкой.
— Потому что решение о нашей семье наконец будет принимать наша семья.
Вера улыбнулась, но не сказала ни слова.
Утром мы приехали в центр усыновления за двадцать минут до назначенного времени. В коридоре пахло бумагой, кофе и детским мылом. На стенах висели рисунки, но я не стала всматриваться в них. Мне больше не хотелось искать себя в чужих счастливых картинках.
Нас встретила директор центра — женщина с короткими седыми волосами. Она положила перед нами новую папку.
— После проверки мы восстановили вашу заявку, — сказала она. — Но хочу быть честной: впереди долгий путь. Мы не обещаем результата.
Фома кивнул.
— Нам не обещали лёгкой дороги и раньше.
Я подписала первый лист. Рука не дрожала.
Когда мы вышли в коридор, Матвей ждал у окна с двумя бумажными стаканчиками кофе. Он выглядел старше, чем вчера.
— Мама у сестры, — сказал он. — Она требует, чтобы я забрал документы и вернул доверенность.
— Ты вернёшь?
— Нет. Но я оставлю ей копии всего, что касается дома и счетов. Она имеет право знать, что потеряла. Даже если не признает, почему.
Фома взял у него кофе.
— Спасибо, папа.
Матвей посмотрел на нас обоих.
— Я должен был сказать правду четыре года назад.
— Да, — ответила я.
Он вздрогнул от моей прямоты, но кивнул.
— Я знаю.
Вера вышла из кабинета и протянула мне небольшую карточку.
— Это для личного дела. Не потеряйте.
На карточке был номер нашей новой заявки. В самом низу стояла короткая запись: «Решение принято совместно».
Я достала из сумки игрушечную бутылочку, которую всё-таки забрала из ресторана. Положила её в ящик для пожертвований у стойки, где родители оставляли вещи для детей, ожидающих оформления.
Фома заметил это.
— Ты не хочешь сохранить её?
— Нет, — сказала я. — Пусть она наконец попадёт туда, где от неё будет польза.
Он улыбнулся впервые за весь вечер — не широко, а осторожно, будто боялся спугнуть что-то хрупкое.
Мы вышли из центра вместе. У меня в руке была папка с настоящими документами, а в кармане — маленькая карточка с номером, который никто больше не мог изменить от нашего имени.
Через неделю Вера позвонила и попросила приехать на собеседование. Не обещала ребёнка. Не говорила, что всё сложится. Просто назвала дату и время.
Я записала их на обороте старого медицинского талона.
Фома спросил:
— Ты готова?
Я достала из ящика цепочку Сусанны и ножницами разрезала её пополам. Пластиковые детали рассыпались на столе, звякнув, как дешёвые монеты.
— Я готова говорить за себя, — ответила я.
А на следующий день в центре усыновления Вера прикрепила к нашей папке новую бирку — без чужих подписей, без лжи и без крошечных бутылочек, которые больше не смеялись надо мной.
Пропустили начало?




