ЧАСТЬ 4
— Кто отправил второй образец? — спросила я.
Доктор Салас не ответил сразу.
Он взял со стола бланк доставки и развернул его к нам. В графе отправителя стоял адрес нашей квартиры, а подпись принадлежала курьеру, который забирал посылку у консьержа.
— Ваша соседка видела человека, — сказал доктор. — Он предъявил копию удостоверения сотрудника клиники.
— Хавьер, — прошептала Лусия.
— Я не отправлял ничего, — ответил он.
Антонио резко повернулся к Марте.
— Ты сказала, что образец нужен для срочной проверки.
Марта прижала ладонь ко рту.
— Я не знала, что там внутри.
— Зато знала, куда его отнести, — сказала я.
В тот момент мне стало страшно не из-за болезни Хавьера. Страшнее было другое: кто-то пытался изменить результат, от которого зависела его жизнь.
Доктор позвонил в лабораторию и попросил сохранить оба образца. Затем спросил Хавьера:
— Вы сами собирались отправить второй материал?
— Нет.
— Тогда кто имел доступ к вашему кабинету и медицинским документам?
Хавьер посмотрел на Марту.
— Она брала папку.
— Ты сказал, что это обычные бумаги, — прошептала Марта.
— Я просил тебя найти договор на квартиру.
— А ты не сказал, что подменишь отчёт!
Её признание повисло в воздухе.
Я увидела, как Лусия отступила от Хавьера.
— Ты хотел скрыть диагноз, чтобы я вышла за тебя?
— Я хотел, чтобы ты не ушла.
— Ты хотел, чтобы я подписала брак, пока не узнала, что тебе нельзя обещать долгую жизнь.
Он попытался подойти, но она подняла руку.
— Не прикасайся ко мне.
Доктор Салас попросил всех выйти, кроме Хавьера. Но я осталась у стены.
— Елена, — сказал врач, — я обязан сообщить: первый результат достоверен. Второй образец испорчен химическим веществом. Он мог привести к отсрочке лечения.
Я посмотрела на мужа.
— Зачем?
Хавьер долго молчал, потом сел.
— Я испугался. После смерти матери Антонио продал всё, чтобы оплачивать её лечение. Я не хотел повторить эту историю. Думал, что если быстро оформлю развод, женюсь на Лусии, продам квартиру и скрою диагноз, у меня появится шанс начать всё заново.
— Ты не начинал заново, — ответила я. — Ты выталкивал меня из собственной жизни.
В клинике появился представитель нотариальной палаты. Инес, моя юрист, приехала раньше, чем я успела ей позвонить. Она принесла подтверждение: моя подпись на согласии действительно была подделана, а нотариус уже приостановил действие документа. В тот же день банк заморозил попытку залога.
Но главным ударом для Хавьера стал не запрет на продажу квартиры.
Антонио подписал заявление, в котором признал свои долги и отказался от здания, чтобы погасить часть обязательств. Он передал мне документы на принадлежащий ему магазин, стоимость которого покрывала деньги, взятые из наших общих средств.
— Я не могу вернуть тебе годы, — сказал он. — Но могу вернуть то, что у тебя украли.
— Оставьте себе магазин, — ответила я. — Продайте его и погасите долги. Остальное переведите на лечение Хавьера. Но не из моей квартиры.
Хавьер поднял голову.
— Ты оплатишь моё лечение?
— Нет. Я подпишу документы, чтобы твой отец продал своё имущество без давления и чтобы больница получила правдивую историю болезни. Это не супружество.
— А что тогда?
— Ответственность, которую ты сам чуть не уничтожил.
Через два дня Лусия забрала свои вещи из квартиры, которую Хавьер снимал на мои деньги. Она оставила ему только короткую записку: «Я хотела быть рядом с человеком, а не с планом». Её не было на следующем приёме.
Марта пришла ко мне вечером. Она держала в руках мою кремовую блузку, аккуратно выстиранную и выглаженную.
— Я купила её, чтобы вернуть, — сказала она.
— Она мне больше не нужна.
— Ты ненавидишь меня?
Я посмотрела на кривой шов у манжета.
— Я помню, что ты сделала. Это не то же самое.
Марта заплакала и призналась, что именно она познакомила Хавьера с Лусией на семейном празднике. Ей обещали долю от продажи здания, если она поможет уговорить меня подписать бумаги. Она не любила брата настолько, чтобы спасти его от последствий, но любила деньги достаточно, чтобы разрушить чужую жизнь.
Хавьеру сделали операцию. Прогноз оставался тяжёлым, но лечение началось вовремя после повторной проверки. Я не навещала его каждый день. Иногда приходила Инес с документами, иногда Антонио — с отчётами о продаже магазина. Я присутствовала только на тех встречах, где требовалось моё решение.
Однажды Хавьер попросил поговорить со мной в палате. За окном больницы гудели автобусы, а на тумбочке лежала папка с соглашением о разводе.
— Я подписал всё, — сказал он.
— Я вижу.
— Квартира остаётся тебе. Деньги отца идут на погашение долга и лечение. Марта отказалась от своей доли.
— Это разумно.
Он провёл пальцем по краю бумаги.
— Я думал, что если ты узнаешь о болезни, то останешься из жалости.
— А я думала, что если буду терпеливой, люди начнут ценить то, что я для них делаю.
Он посмотрел на меня.
— Ты всё ещё можешь меня простить?
— Простить — не значит вернуть тебе место рядом со мной.
— Тогда зачем ты помогла?
Я достала из сумки не блузку, а копию его медицинского плана.
— Потому что ты пациент, а я умею защищать пациентов от чужих ошибок. Но после выписки ты будешь отвечать за свои решения сам.
Он кивнул. Не попросил остаться. Только взял ручку и подписал последнюю страницу.
Через неделю документы о разводе отправили в реестр. Поддельное согласие аннулировали. Марта призналась нотариусу, Антонио продал магазин, а банк снял угрозу с квартиры. Лаборатория официально подтвердила попытку испортить второй образец, и клиника передала материалы для разбирательства. Я не стала требовать для Марты наказания, которое разрушило бы Антонио вместе с ней. Но и не позволила ей продолжать работать с нотариальными бумагами.
Свою блузку я отнесла в больничный фонд одежды. Её забрала молодая санитарка, которая собиралась на первое свидание после тяжёлого развода.
— Вам точно не жалко? — спросила она.
Я провела пальцами по перламутровой пуговице.
— Нет. Она уже сделала всё, что должна была.
В тот же день я вошла в палату Хавьера, чтобы передать ему новый график лечения. Он сидел у края кровати и сам читал каждую страницу.
— Здесь ошибка в дозировке, — сказал он.
Я забрала лист, проверила и позвонила врачу. Ошибку исправили.
Хавьер посмотрел на меня.
— Елена, я боялся умереть.
— Я знаю.
— А теперь боюсь жить с тем, что сделал.
Я положила исправленный график на тумбочку.
— Тогда начни с того, что не спрячешь ни одной строки.
Он кивнул.
Когда я вышла из палаты, за стеклом остался человек, который впервые читал собственную историю не как оправдание, а как медицинский документ: по строкам, без вырванных страниц и чужих подписей.
