ЧАСТЬ 4
Я не ответила начальнице сразу. Сначала посмотрела на Серёжу.
Он стоял посреди нотариальной конторы, мокрый, злой и растерянный. На его ботинке засохла полоска жёлтой глины — такая же была у порога нашей квартиры. Он приехал сюда прямо оттуда.
— Кто твой заместитель? — спросил он.
Я включила громкую связь.
— Артём Ковалёв, — ответила начальница. — Но он утверждает, что действовал по твоему поручению.
— Я ему ничего не поручала.
— Тогда приезжай в офис. Он сейчас здесь и требует забрать твои рабочие документы.
Серёжа резко поднял голову.
— Артём?
И в этом коротком вопросе было больше страха, чем во всех его прежних объяснениях.
Артём был моим коллегой семь лет. Спокойный, аккуратный, всегда с металлической линейкой в нагрудном кармане. Он знал, когда я уезжаю, какие бумаги оставляю в кабинете и как выглядит моя подпись на служебных приказах.
Я приехала в офис через двадцать минут.
В коридоре пахло перегретым принтером и мятными леденцами из общей миски. Артём стоял у окна с моим рабочим портфелем в руках. Рядом начальница держала распечатанные письма.
— Лена, — сказал он, — не делай вид, будто ничего не понимаешь.
— Я понимаю только то, что ты отправил от моего имени заявление об увольнении.
— Ты сама собиралась уйти.
— Нет.
— Ты говорила, что устала от командировок.
— Я говорила это мужу дома. Не тебе.
Его пальцы сжали портфель. На большом пальце виднелось пятно синей копировальной краски.
Начальница положила передо мной лист.
— Здесь указано, что ты передаёшь Артёму полномочия на расчётный счёт отдела и просишь перечислять премии Сергею.
Я почувствовала, как внутри поднимается холодная волна.
— Премии Сергею?
Артём бросил взгляд на моего мужа.
— Он обещал вернуть всё после продажи.
Серёжа шагнул вперёд.
— Ты сказал, что бумаги настоящие.
— А ты сказал, что она согласна!
— Я не говорил, что можно воровать её зарплату.
— Ты хотел квартиру. Я хотел долю в фирме. Мы оба знали, что она ничего не проверяет.
Последняя фраза упала между нами, как тяжёлый предмет.
Серёжа закрыл лицо ладонью.
Я не закричала. Я достала из сумки маленькую папку с якорем на обложке — ту самую, что лежала утром на кухонном столе. В ней были не только документы на квартиру. Перед командировкой я оставила там заявление в банк о блокировке доверенностей и копию переписки с Артёмом, где он просил прислать образец моей подписи «для срочного отчёта».
Я не знала, зачем тогда сохранила эти письма.
Теперь знала.
— Все разговоры продолжаются только при свидетелях, — сказала я. — Начальница уже вызвала службу безопасности. А Виктор Андреевич едет с нами к банку. Авантюрная сделка остановлена.
Артём побледнел.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Из-за тебя я потеряю работу.
— Ты уже потерял её, когда решил, что моя подпись принадлежит тебе.
Он опустил портфель на стол.
Серёжа не смотрел на меня.
— Лена, я верну тебе всё.
— Что именно?
Он поднял глаза.
— Деньги. Квартиру. Доверие.
— Квартиру ты не мог мне вернуть. Она никогда не была твоей.
В банке мы провели два часа. Запрет на операции подтвердили, доступ к зарплатному счёту закрыли, а документы Артёма передали внутренней проверке. Виктор связался с покупателем и договорился о возврате аванса частями. Борис Ильич продал грузовой фургон фирмы и оборудование, а Галина Петровна вынесла из квартиры свои коробки ещё до вечера.
Но этого оказалось недостаточно.
Когда я вернулась домой, на кухне стоял Серёжа. Перед ним лежали ключи от машины и толстая папка с банковскими выписками.
— Я не знал о семи миллионах, — сказал он. — Отец скрывал долг от меня. Я думал, что продажа квартиры спасёт всех.
— А когда ты понял, что документы подделаны?
Он долго молчал, потом ответил:
— В день, когда ты вернулась. Я услышал тебя в коридоре и понял, что не смогу заставить тебя подписать. Но всё равно продолжил.
Это было страшнее признания в незнании.
— Ты мог сказать правду.
— Мог.
— Ты мог попросить.
— Мог.
— Но выбрал ложь.
— Да.
Я открыла шкаф и достала свой чемодан. Не для театра. Мне нужно было уехать хотя бы на несколько дней, чтобы не принимать решения рядом с покрывалом с маками и чужими полотенцами.
Серёжа не остановил меня.
У двери он вдруг сказал:
— Я подам заявление на развод.
Я обернулась.
— Почему ты решил это сам?
— Потому что хоть что-то должен сделать без попытки удержать тебя.
Эта фраза не исправила ничего. Но впервые за весь день он сделал не то, что требовали от него страх и семья.
Я уехала в гостиницу возле вокзала. Всю ночь звонили телефоны: начальница, банк, Виктор, потом Галина Петровна. Она плакала и просила дать Серёже шанс.
— Он не злой, Леночка. Он просто сын.
— А я была его женой.
После этого она больше не звонила.
Через три дня я приехала забрать вещи. Бордового халата в квартире уже не было. Иконка исчезла с тумбочки. В дальней комнате стоял мой письменный стол, а на кровати лежало то самое покрывало, аккуратно сложенное в пакет.
Серёжа ждал на кухне.
На столе лежала моя брошь-якорь.
— Она была в папке, — сказал он. — Я нашёл её, когда собирал документы.
— Оставь себе.
— Почему?
— Потому что якорь нужен тому, кто всё ещё пытается удержать тонущий корабль.
Он провёл пальцем по краю броши.
— А тебе он больше не нужен?
— Мне нужна не вещь, которая удерживает. Мне нужна земля под ногами.
Я забрала документы, ноутбук и фотографию бабушки. Потом заметила у стены коробку.
— Что это?
— Папины инструменты. Я отвёз их покупателю. Долг частично закрыт. Фирму он всё равно потеряет, но рабочим выплатят зарплату.
— А твоя мать?
— Сняла комнату у сестры. Она злится на тебя.
— Пусть злится.
Серёжа кивнул. Потом достал из кармана заявление.
— Я подписал его. Без твоих условий и без требований. Квартира остаётся тебе.
Я посмотрела на бумагу.
— Это не подарок.
— Знаю.
— И не доказательство любви.
— Знаю.
— Тогда что это?
Он положил заявление рядом с моей брошей.
— Единственное решение, которое я принял после того, как перестал думать, как тебя удержать.
Я забрала брошь, но не документ. Документ оставила лежать на столе до прихода нотариуса.
Вечером я отправила начальнице письмо, что остаюсь в отделе и беру новый проект. Через неделю мне снова предстояла командировка — в город, где нужно было открыть филиал и самой подписать договор аренды.
Перед отъездом я зашла в квартиру. Серёжа уже вывез свои вещи. На стене в бывшей спальне остался светлый прямоугольник от снятой фотографии. Внутри шкафа больше не было чужих полотенец.
На столе лежал конверт для меня. В нём — не просьба и не обещание, а копия заявления о разводе и расписка о проданном фургоне.
Я сложила бумаги в папку с якорем.
Потом приколола брошь к лацкану пальто.
На вокзале диктор объявил мой поезд. Я стояла у табло, когда пришло последнее сообщение от Серёжи: «Я подписал всё, что должен был подписать тогда».
Я не стала отвечать.
В кармане тяжело лежала маленькая металлическая брошь, а в руках — билет туда, где моё имя снова стояло только под моими решениями.
На платформе проводница взглянула на якорь и спросила:
— Тяжёлый?
Я улыбнулась и сказала:
— Уже нет.
Пропустили начало?
