ЧАСТЬ 4
— Моё имя там тоже есть, — сказал Фаддей.
В кабинете стало так тихо, что я услышала, как дождь царапает стекло.
Диего посмотрел на него, потом на меня.
— Он соучастник?
— Нет, — ответил Фаддей. — Я тот человек, которому Роберт доверил деньги, когда понял, что вы начали вытаскивать их из компании.
Я повернулась к Моисесу.
— Значит, часть состояния действительно была спрятана от меня.
— От всех, — сказал он. — Но не для того, чтобы лишить вас. Роберт боялся, что болезнь заставит его подписать всё, что потребуют дети. Фаддей хранил активы до того дня, когда вы сами решите, что делать дальше.
Ребекка села на стул. Лак на её ногтях блеснул под холодной лампой.
— Папа считал нас ворами?
— Он считал вас взрослыми людьми, — ответила я. — А взрослый человек отвечает за то, что делает.
Диего шагнул к столу.
— Он был моим отцом!
— А я была его женой, — сказала я. — И все восемь лет сидела рядом, пока ты обещал приехать и не приезжал.
Он сжал кулаки.
— Я работал.
— Ты переводил деньги на часы и машину.
— Я хотел сохранить бизнес!
Мария тихо сказала:
— Вы хотели сохранить его для себя. В документах нет ни одного платежа на лекарства, который сделали вы.
Диего резко обернулся.
— Ты пожалеешь.
Фаддей поднял трость. Дерево глухо стукнуло по полу.
— Угрожать здесь не получится. Твой отец предусмотрел и это.
Моисес вынул из папки ещё один лист. На нём стояла дата, подпись Роберта и условие: если кто-либо попытается принудить Терезу отказаться от имущества, все спорные активы переходят фонду, а не детям.
Я читала строку за строкой и вспоминала мужа. Его слабые пальцы. Его упрямство. Его просьбу не судить о вещи по размеру.
Он не отправил меня прочь.
Он вытащил меня из комнаты, где меня уже мысленно похоронили.
На следующий день мы вернулись в Майами. Передача имущества проходила в той же нотариальной конторе, где дети улыбались над моим билетом. На этот раз я вошла первой. В руках у меня была не сумочка, а папка с выписками и заверенными копиями.
Нотариус поднялся.
— Госпожа Моралес, у нас возникли вопросы по распоряжению.
— У меня тоже.
Ребекка плакала ещё до начала чтения. Диего стоял у окна, но не смотрел на улицу. Эльвира сидела рядом с ним и держала телефон обеими руками.
Когда нотариус зачитал условие о фонде, Диего бросился к нему.
— Это подделка!
— Тогда объясните эти платежи, — сказала я.
Он открыл рот, но Мария, приехавшая со мной, положила на стол оригинальные журналы бухгалтерии.
Диего увидел свою подпись.
Не под переводами. Под приказом уничтожить старые отчёты.
Он сам оставил её, уверенный, что никто никогда не станет искать.
Эльвира медленно сняла обручальное кольцо.
— Ты сказал, что отец всё тебе разрешил.
— Я делал это ради нас.
— Нет, — ответила она. — Ты делал это ради себя.
Она положила кольцо рядом с журналом и вышла из комнаты. Не хлопнула дверью. Просто ушла, оставив его среди вещей, которые он так старательно собирал.
Ребекка подошла ко мне.
— Мам, я не знала о переводах.
— Но ты знала, что мне ничего не оставили.
Она закрыла лицо ладонями.
— Я думала, папа наказал тебя. Мы думали, ты заберёшь всё.
— Вы даже не спросили, как я проживу следующий месяц.
Ребекка заплакала. Я не обняла её сразу. Мне нужно было сначала перестать видеть перед собой ту женщину, которая смеялась над билетом.
Фонд получил спорную долю Диего. Не роскошный дом и не машины — они остались ему по первоначальному завещанию, но с долгами и обязательством вернуть украденные деньги. Он продал часы, автомобиль и квартиру, чтобы закрыть первую часть долга. Вторую взял на себя только после того, как Мария согласилась свидетельствовать.
Я не добивалась для него тюрьмы. Мне не хотелось, чтобы мои последние воспоминания о сыне состояли из железных дверей и коротких свиданий. Но я настояла, чтобы он лично каждый месяц перечислял деньги женщинам, которые ухаживали за больными мужьями и родителями. Не как наказание. Как работу, которую он слишком долго считал ничьей.
Через неделю я поехала в Коста-Рику вместе с Фаддеем. В горах стоял деревянный дом, видимый на старой фотографии. На веранде висел медный колокольчик, зелёный от времени.
Фаддей протянул мне ключ от кабинета Роберта.
— Он оставил его здесь.
Внутри лежали письма, рецепты, мои старые фотографии и маленькая записная книжка. На последней странице Роберт написал: «Тере, если ты читаешь это, значит, я снова сделал всё слишком сложно. Прости. Я хотел хотя бы однажды оставить тебе не обязанность, а возможность».
Я перечитала строчку несколько раз.
Фаддей стоял у двери.
— Вы сердитесь на него?
— Да, — сказала я. — И люблю его.
— Это может существовать одновременно.
— Я знаю.
На следующий день мы открыли первый кабинет фонда в бывшей бухгалтерской комнате. На стене повесили фотографию Роберта и Фаддея из 1978 года. Под ней я поставила не портрет и не памятную табличку, а деревянную чашу для лекарственных квитанций — такую же, в какую годами складывала свои счета.
Первой пришла женщина по имени Инес. Она держала на руках спящего мужа и боялась попросить помощи.
— Я не знаю, что сказать, — прошептала она.
Я взяла её ладонь.
— Скажите только, сколько стоит лекарство.
Когда Инес ушла, Фаддей положил передо мной письмо от Ребекки. Дочь писала, что устроилась волонтёром в фонд и хочет начинать с самой тяжёлой работы — ездить к тем, кто не может добраться сам.
Я долго смотрела на лист.
Потом написала ей: «Приезжай. Но сначала научись не улыбаться, когда другой человек теряет всё».
Диего не написал. Он позвонил через три дня и попросил разрешения приехать. Я не обещала простить его. Только сказала, что если он хочет увидеть меня, пусть привезёт не цветы и не оправдания, а ведомость с первым возвращённым платежом.
Он приехал через месяц с папкой в руках. Положил её на стол и не стал просить меня забыть.
Внутри были квитанции.
Я открыла первую. На ней стояла сумма, дата и подпись Диего.
Он поднял глаза.
— Я думал, что наследство доказывает, кого отец любил.
— А что ты думаешь теперь?
Он посмотрел на деревянную чашу с лекарственными квитанциями.
— Что любовь нельзя получить по завещанию.
Я не ответила. Только передала ему следующую пачку счетов.
За окном над горами звенел медный колокольчик, а на столе рядом с его подписью лежал мой старый билет в Сан-Хосе — единственная вещь, которую дети сочли пустой.
