ЧАСТЬ 4
…и я сразу поняла, почему Майлз смотрел на этот лист так, будто держал в руках раскалённое железо.
— Это не моя подпись, — сказал он.
Его голос сорвался на последнем слове.
В коридоре пожарной станции пахло мокрыми куртками и горелым кофе. Жители, ещё недавно сидевшие в зале, собрались вокруг нас. Никто не задавал вопросов. Все смотрели на лист.
Подпись действительно была похожа на майлзову. Та же длинная первая буква, тот же резкий крючок в конце. Но Майлз достал из кармана водительское удостоверение и положил рядом.
— Я всегда ставлю дату под подписью, — сказал он. — Здесь даты нет.
Брук провела пальцем по строке.
— И печать регистратора поставлена не той краской. Это копия, изготовленная заранее. Кто-то хотел подать её от твоего имени.
— Эвелин, — произнесла Лидия.
Я посмотрела в сторону парковки. Эвелин стояла у своего автомобиля, прижимая телефон к уху. На её лице не осталось привычной самоуверенности. Но она не выглядела побеждённой.
Она выглядела загнанной.
Через десять минут мы нашли её в кабинете начальника пожарной станции. Она стояла у стола, сжимая сумочку так крепко, что побелели пальцы.
— Уходите, — бросила она.
— Это общественное помещение, — ответил Майлз.
— Ты предал меня.
— Я обнаружил, что ты подделала мою подпись.
— Я использовала образец, который у меня был.
— Для чего?
Эвелин повернулась ко мне.
— Ты ничего не понимаешь. Если я не куплю землю, «Алтура» заберёт её. Они снесут сарай, поставят собственную дорогу к вышке и оставят всех без доступа.
На секунду я увидела не хозяйку горы, а женщину, которая пыталась удержать в руках слишком много вещей сразу.
Но сочувствие не отменяло фактов.
— Ты могла сказать правду, — произнесла я.
— А кто бы мне поверил? Ты бы забрала свидетельство, компания получила бы участок, а я стала бы виноватой во всём.
— Ты уже сделала себя виноватой, когда взяла резерв без голосования.
Майлз положил на стол новую выписку.
— И когда перевела деньги на свою фирму.
Эвелин закрыла глаза.
— Я собиралась вернуть их после сделки.
— Какой сделки? — спросила я.
Она молчала всего несколько секунд, но в этих секундах всё стало ясно.
Эвелин купила горный хребет не ради свадебного павильона. Она собиралась заложить его, взять кредит на строительство, а затем использовать постоянный платёж «Алтуры» для погашения займа. Резерв товарищества был для неё временной подушкой. Если бы сделка сорвалась, она намеревалась оформить участок через свою фирму и продать его компании связи вместе с сараем.
Ради личного проекта она поставила на карту дороги, вышку, оборудование и деньги соседей.
— Ты хотела стать единственной хозяйкой всего хребта, — сказала я.
— Я хотела, чтобы этот хребет приносил деньги.
— Он десять лет приносил пользу. Это не одно и то же.
В дверь вошла Брук. В руках она держала папку с копиями документов.
— Я связалась с окружным регистратором, — сказала она. — Заявление отклонено. Кроме того, у нас есть свидетельство Лидии и первоначальный договор с «Алтурой».
Эвелин резко подняла голову.
— Вы не понимаете, что произойдёт, если компания уйдёт.
— Понимаем, — ответил Майлз. — Поэтому мы сами пересмотрим договор.
Он достал свой телефон.
— Я связался с «Алтурой». Они готовы восстановить предложение о постоянном сервитуте, но только если товарищество сменит подписанта и предоставит прозрачный отчёт по земле.
Эвелин шагнула к нему.
— Ты не имеешь права!
— Уже имею, — сказал Майлз. — Десять минут назад семь членов правления подписали моё требование созвать внеочередное собрание.
— Я президент.
— До вечера.
Это был неожиданный поворот. Я думала, жители захотят немедленно выгнать Эвелин и забыть обо всём. Но Майлз предложил другое: не передавать мой налоговый сертификат компании и не отдавать сарай товариществу бесплатно. Он предложил выкупить сертификат у меня по первоначальной сумме, а затем направить платёж «Алтуры» на погашение налогов и восстановление резерва.
Я посмотрела на Брук.
— Если я соглашусь, у Эвелин останется горный хребет?
— Да, — ответила адвокатка. — Но её кредиторы уже знают о сорванной сделке. И участок нельзя использовать для строительства из-за полосы отчуждения.
Эвелин услышала это и побледнела.
Её покупка, которой она хвасталась перед всей горой, оказалась почти бесполезной. На ней висел кредит, свадебный павильон нельзя было строить, а страховая компания отказалась покрывать проект, потому что в техническом отчёте была указана линия высокого напряжения.
Она потеряла именно то, ради чего унижала меня: возможность превратить чужую землю в личную витрину.
Но мне всё равно было мало одной победы.
— Я соглашусь на продажу свидетельства, — сказала я, — если в договоре будет три условия.
Все посмотрели на меня.
— Первое: сарай и подъездная дорога остаются в общем пользовании. Второе: до конца сезона товарищество заключает со мной новый договор на расчистку дорог через открытое голосование. Третье: ни один руководитель не получает доступа к резерву единолично.
Майлз кивнул.
— Поддерживаю.
Лидия подняла руку.
— Я тоже.
Из коридора послышались голоса соседей. Один за другим они соглашались.
Эвелин сидела у стола, глядя на папку. Её малиновое пальто выглядело слишком ярким для этого тесного помещения.
— А ты? — спросила она у меня.
— Что я?
— Ты правда отдашь свидетельство за девяносто семь тысяч шестьсот сорок долларов? Могла бы получить триста тысяч.
— Могла бы.
— Почему не возьмёшь?
Я посмотрела на её руки. На большом пальце у неё была царапина от металлической застёжки папки. Совсем маленькая, почти незаметная.
— Потому что я не хочу владеть чужой бедой, — ответила я. — И потому что мои люди должны вернуться к работе, а не ждать, пока мы будем торговаться за каждую милю дороги.
Эвелин отвернулась.
Вечером внеочередное собрание состоялось там же, в пожарной станции. Правление сняло Эвелин с должности президента. Резервный счёт заблокировали до полной проверки. Брук передала регистратору документы, подтверждающие подделку подписи, но я не стала требовать, чтобы Эвелин немедленно увозили из горы или превращали всё в спектакль. Последствия были и без этого тяжёлыми: её кредитор забрал право распоряжаться купленным хребтом, а банк потребовал досрочного погашения займа.
Эвелин осталась с участком, на котором нельзя было построить её мечту, и долгом, который она взяла ради этой мечты.
Через неделю она пришла ко мне в мастерскую. Я стояла у верстака и меняла гидравлический шланг на старом плуге. Пахло маслом, резиной и горячим металлом.
— Я пришла не просить тебя вернуть работу, — сказала она.
— Хорошо.
— Я хочу подписать отказ от права на строительство у линии. И передать товариществу часть участка возле сарая.
Я подняла глаза.
— Зачем?
— Потому что если я этого не сделаю, банк продаст землю тому, кто не знает, где проходят ваши дороги.
Она положила на верстак нотариально заверенный документ. Бумага легла рядом с моей отвёрткой.
— Это не исправит всё, — сказала Эвелин.
— Нет.
— Я знаю.
В её голосе не было привычного блеска. Не раскаяние из красивых слов. Просто усталость и первый честный поступок за многие годы.
Я подписала со своей стороны договор о выкупе налогового свидетельства. Потом передала Майлзу ключ от северного отсека сарая.
— Храни его у себя, — сказала я. — И обновите банковскую карточку подписей.
— Уже готово, — ответил он.
Через два дня «Алтура Сигнал» восстановила предложение о сервитуте. Деньги пошли на выплату налогов, возвращение части резерва и ремонт дороги у вышки. Я получила обратно все вложенные средства, а товарищество сохранило землю и сарай.
Зимой мой договор вернули не решением Эвелин, а открытым голосованием жителей. Нейт стал работать со мной: он признался, что в тот день специально оставил северный отсек незапертым, потому что не хотел участвовать в краже моего оборудования.
Эвелин больше не появлялась на заседаниях. Но однажды в начале снегопада я увидела её у старого высоковольтного знака. Она держала в руках копию отказа на строительство и долго смотрела на розовые ленты, которыми когда-то отметила свадебную площадку.
Я остановила грузовик.
— Нужно убрать ленты, — сказала я.
Она кивнула.
— Поможешь?
Мы сняли их вместе. Ветер дёргал пластик, и он шуршал, будто торопливо перелистывал страницы.
Когда последняя лента упала в снег, Эвелин спросила:
— Почему ты всё-таки не забрала гору себе?
Я посмотрела на красный огонь вышки, на сарай, на узкую дорогу, которую утром снова предстояло чистить.
— Потому что гора была нужна людям задолго до того, как ты решила купить её молотком.
Эвелин сжала в руке последнюю розовую ленту.
А потом сама отнесла её к мусорному баку у знака, под которым было написано: «Высокое напряжение. Строительство запрещено».
Пропустили начало?
