ЧАСТЬ 4
Звон повторился, и я бросилась в коридор.
У окна лежал разбитый стакан с водой. Секретарь прижимала ладонь к порезанному запястью, а входная дверь на лестницу раскачивалась на доводчике.
— Итан ушёл туда, — сказала она. — Он спросил, где ваша машина.
Вивьен уже набирала номер.
— Он поехал на ферму, — сказала она. — Если ищет документы, то будет там.
Я схватила ключи.
Отец попытался преградить мне путь.
— Ты не понимаешь, что он способен сделать.
— Именно поэтому я еду.
— Я поеду с тобой.
— Нет.
— Елена, он мой сын.
Я посмотрела на него. На сером лице отца проступили красные пятна, а под воротником рубашки темнел пот.
— А я кто?
Он не ответил.
Через час мы подъехали к ферме Вивьен. Августовская жара стояла над полями, и сухая трава царапала голые щиколотки. На крыльце болталась сломанная цепь, которой когда-то закрывали кладовую.
Вивьен остановила меня рукой.
— Он внутри.
— Я знаю.
— Если он взял бумаги, не бросайся на него. Пусть говорит.
— Почему?
— Потому что Итан всегда выдаёт себя, когда думает, что победил.
Мы вошли через кухню. На полу валялись ящики с инструментами, в воздухе пахло опилками и машинным маслом. В глубине дома хлопнула дверь.
— Елена! — крикнул Итан. — Ты всё-таки приехала.
Он стоял в бывшей мастерской Вивьен. В руке у него был металлический ящик, который я помнила с детства. Рядом лежали раскрытые папки, смятые фотографии и старая бухгалтерская книга с обгоревшим краем.
— Положи ящик, — сказала я.
— Ты думаешь, что купила себе право судить всех? У тебя есть деньги, фирма, эта старуха за спиной. А у меня ничего.
— У тебя были мои деньги.
— Я их не крал!
— Тогда почему ты взял их через подставную фирму?
Он замер. Вивьен медленно закрыла дверь за нами.
— Потому что отец сказал, что фонд всё равно достанется мне, — выпалил Итан. — Он сказал, что ты неблагодарная и никогда не вернёшься. Я вложил деньги в проект, потому что хотел доказать, что могу сам.
— Ты знал, откуда они?
— Не в первый год.
Он поставил ящик на верстак.
— Потом узнал. Но к тому времени всё уже исчезло.
— И ты продолжил?
Итан отвернулся.
— Я не мог признаться. Все ждали, что я выиграю. Отец хвастался мной перед каждым знакомым. Мама говорила, что ты просто завидуешь.
Вивьен подошла к столу и открыла бухгалтерскую книгу.
— Здесь есть то, чего ты не знаешь, — сказала она.
Между страницами лежала квитанция. На ней была подпись матери.
Я взяла лист. Мама получила от фонда крупный перевод за два дня до моего первого лета на ферме. В назначении платежа было написано: «Расходы на содержание Елены».
Я перечитала строку.
— Вы брали деньги за то, что отправляли меня сюда?
Отец, стоявший у двери, опустил голову.
Мама приехала следом за ним и услышала вопрос. Она держала в руках мою старую фотографию: я стояла у сарая в огромных перчатках, а рядом улыбалась Вивьен.
— Я думала, это ненадолго, — сказала мама. — Твой отец уверял, что тебе будет лучше вдали от Итана. Он говорил, что ты портишь ему настроение, что гости спрашивают, почему ты такая замкнутая.
— И ты поверила?
— Я боялась потерять мужа.
— Поэтому потеряла дочь.
Она заплакала, но я не подошла. Между нами лежали девять летних каникул, и их нельзя было переступить одним движением.
Итан схватил металлический ящик.
— Я ухожу.
— Нет, — сказала Вивьен.
Он повернулся к ней.
— Ты не имеешь права.
— Я имею право на всё, что в этом ящике. И Елена тоже.
Итан дёрнул крышку, но замок не поддался. Вивьен достала из кармана маленький ключ с латунной головкой.
— Я оставила его тебе, когда тебе было десять, — сказала она. — Ты просто никогда не спрашивала, что внутри.
Я взяла ключ. Он был тёплым от её ладони.
Внутри ящика лежали не деньги и не драгоценности. Там были мои детские тетради, первые чертежи, фотографии отремонтированных комнат и девять конвертов — по одному на каждое лето. На каждом Вивьен записала дату и сумму, которую мои родители получили за моё содержание.
Последний конверт был адресован мне.
Я вскрыла его.
«Если ты читаешь это, значит, они всё-таки пришли за тем, что считали своим. Не отдавай им прошлое. Отдай только то, что сама выберешь».
Я закрыла глаза. В груди болело, но это была уже не беспомощность. Это было решение, которое принадлежало мне.
На следующий день я пригласила всех в переговорную своей компании. Гарольд сидел отдельно. Мама держала чашку нетронутого чая. Итан смотрел на пол.
Я положила перед ними договор.
— Дом продаётся через тридцать дней. Моя компания выкупает его по рыночной цене, закрывает залог и оплачивает маме аренду квартиры на один год. После этого финансовой помощи не будет.
— А я? — спросил Итан.
— Ты передаёшь мне долю в своей фирме и работаешь на восстановлении объектов. Зарплата будет обычной. Долги останутся твоими.
Он горько усмехнулся.
— Ты хочешь сделать из меня рабочего.
— Нет. Я хочу впервые увидеть, способен ли ты построить хоть что-нибудь без чужих денег.
Отец поднял договор.
— А что получу я?
— Возможность подписать признание о переводах и уйти из управления семейной фирмой. Если откажешься, документы уйдут в банк и дальше по установленной процедуре.
— Ты угрожаешь мне?
— Я называю последствия.
Он долго смотрел на строки. Потом взял ручку.
Мама подписала первой. Рука у неё дрожала, но подпись была разборчивой.
Итан сидел неподвижно.
— Почему ты вообще помогаешь? — спросил он.
Я ответила не сразу.
— Потому что хочу закрыть долг. Не ваш. Свой. Я слишком долго думала, что если стану успешнее, они наконец увидят меня. Теперь я знаю, что мне не нужно их признание.
Итан взял ручку.
— А если я провалюсь?
— Тогда это будет твой провал. Не мой.
Он подписал.
Гарольд сделал то же самое, но передал ручку не мне, а Вивьен.
— Ты всегда считала, что я ничего не построил, — сказал он.
— Нет, Гарольд. Я считала, что ты строил только фасады.
Он сжал губы и вышел. Мама задержалась у стола.
— Можно я оставлю фотографию?
В её руках была та самая карточка из мастерской. На ней я стояла в огромных перчатках, с грязной щекой и торчащими волосами. За моей спиной кренилась стена, которую я сама помогла выправить.
— Почему она тебе нужна? — спросила я.
— Потому что это единственная фотография, где ты выглядишь счастливой.
Я забрала карточку.
— Нет. Оставь её себе. Но не называй её семейной.
Она кивнула и ушла.
Итан остался у стола один. Он посмотрел на список объектов, где должен был работать, и впервые его дорогие часы показались ему слишком тяжёлыми.
— На ферме есть стена в сарае, — сказал он. — Та, которую я разбил.
— Есть.
— Я могу начать с неё?
Я вспомнила, как в десять лет держала доску, пока Вивьен закручивала болт. Тогда я ещё верила, что любой дом можно спасти, если правильно поставить опору.
— Начнёшь с неё, — сказала я. — Но не для меня.
В день продажи дома я приехала на ферму одна. В мастерской пахло опилками, а на верстаке лежала моя папка с дипломом. Я открыла её и вложила внутрь девять конвертов Вивьен.
Снаружи Итан пытался ровно закрепить новую балку. Она с первого раза не встала.
— Елена! — крикнул он. — Держать здесь?
Я вышла на крыльцо и увидела, как он ждёт указаний, испачкав ладони настоящей строительной пылью.
— На два сантиметра левее, — сказала я. — И измерь ещё раз.
Он сделал так.
Балка легла точно.
Вивьен стояла рядом и смотрела на стену, которую когда-то считала моей первой школой.
— Видишь? — спросила она.
Я провела пальцами по свежему дереву.
— Да.
На доске под балкой Итан вырезал короткую надпись: «Елена Рид. Здесь началось строительство».
Я достала из кармана старый латунный ключ и положила его на новый подоконник.
Вивьен улыбнулась.
— Оставишь?
— Нет, — сказала я. — Пусть лежит здесь. Ему ещё понадобится помнить, что некоторые вещи открываются только после того, как ты перестаёшь считать их своими.
И за стеной, которую он должен был научиться держать сам, сухо щёлкнул последний крепёж.
Пропустили начало?
