ЧАСТЬ 4
…Сообщение было отправлено с номера, которого я не знал, но подпись внизу заставила меня выронить телефон.
«Твоя мать».
Я перечитал дважды.
— Твоя мать умерла в той машине, — сказал я.
Елена стояла напротив, сжимая окровавленную салфетку. На её щеке темнела тонкая царапина, а на медном жетоне под пальцами блестела цифра шестьдесят семь.
— Это не её номер, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я сама искала её девять лет.
Марко дёрнулся, пока его удерживали у разбитой стойки.
— Елена, не слушай этот бред.
Она повернулась к нему.
— Ты уже один раз сказал мне, что мама погибла. Второй раз не получится.
Один из медиков осторожно промыл моё плечо. В кофейне пахло порохом, молотым кофе и горячим металлом. На полу лежали перевёрнутые стулья, осколки стекла и белый фартук Софии, разорванный у кармана.
Снаружи люди кричали. Вдалеке гудели машины. Но внутри я слышал только собственное дыхание.
— Кто отправил сообщение? — спросил я.
— Женщина, которая четыре года была моим источником, — ответила Елена. — Она жила в монастырском приюте на севере. Перед смертью сказала, что видела мою мать после аварии.
Марко усмехнулся.
— Вы обе верите в сказки.
— Тогда почему ты побледнел? — спросила Елена.
Он не ответил.
Я посмотрел на брата.
— Ты знал.
— Я знал, что твоя жена была жива после падения машины.
Эти слова ударили сильнее пули.
— Что ты сделал?
Марко попытался выпрямиться, но человек за его спиной сильнее прижал ему локоть.
— Она сама выбрала исчезнуть.
— Ложь, — сказала Елена.
— Твоя мать нашла документы о наших перевозках. Она собиралась отнести их тебе. Я встретил её на дороге. Машина сорвалась, но она выжила. Я отвёз её в клинику под другим именем.
— А меня? — спросила Елена.
Марко посмотрел на неё.
— Тебя уже нельзя было вернуть. Люди, которым я тебя передал, требовали плату. Я выбрал компанию, а не семью.
В кофейне стало так тихо, что я услышал, как капля воды упала с медицинской перчатки на плитку.
Я хотел ударить его.
Не ударил.
Гнев был слишком простым для двадцати двух лет, украденных у нас.
— Где она? — спросил я.
Марко отвернулся.
Елена достала из сумки сложенный лист.
— В клинике святого Рафаэля. Палата девять. Она жива, но после инсульта почти не говорит.
Я посмотрел на дочь.
— Ты знала?
— Подозревала. Поэтому и устроила эту ловушку. Марко должен был прийти лично, когда решил, что убивает вас. Я хотела, чтобы он сам назвал имена.
— А шестьдесят семь мужчин?
— Они были частью его охраны, перевозок и счетов. Я не убивала всех. Некоторых заставила говорить, некоторых лишила денег, некоторых передала тем, кого они обманули. Но каждый из них потерял то, чем держал других в страхе.
Марко рассмеялся, однако смех быстро перешёл в кашель.
— Ты думаешь, победила? У тебя ничего нет. Ни имени, ни семьи, ни доказательств.
Я раскрыл кожаную книжку.
— У неё есть имя. У меня есть подпись. А у тебя — только ложь, которую ты повторил при семи свидетелях.
Он дёрнулся к книжке, но Елена убрала её раньше.
— Я не отдам её вам, — сказала она.
— Ты моя племянница.
— Я твоя дочь, — ответила она. — И именно поэтому знаю, что ты никогда не просишь прощения, если не теряешь выгоду.
Марко впервые посмотрел на меня не как на брата, а как на человека, который может решить его судьбу.
— Николо, мы можем всё исправить.
Я услышал в этой фразе не раскаяние. Только расчёт.
— Нет, Марко. Мы можем только перестать притворяться, что это была ошибка.
Его вывели через разбитый вход. Он задержался у порога, среди осколков и перевёрнутых чашек.
— Если ты поедешь к ней, она тебя не узнает, — бросил он. — Ты потратишь всю жизнь на женщину, которая уже ушла.
Елена ответила раньше меня:
— Он всё равно поедет.
В клинике было холоднее, чем на улице. Палата девять находилась в конце коридора, за дверью с облупившейся цифрой. Я стоял перед ней, пока Елена держала меня за запястье.
— Я могу войти одна, — сказала она.
— Нет.
— Она может не узнать нас.
— Тогда мы представимся.
Внутри женщина лежала под тонким покрывалом. Волосы поседели, лицо стало почти прозрачным. На тумбочке стояла пластиковая чашка и маленькая фотография, выцветшая по краям.
На фотографии были мы втроём.
Я, Елена и Мария возле карусели. Елене четыре года. У неё под левым ухом — та самая родинка. Мария держит её за плечи и улыбается прямо в объектив.
Мария открыла глаза.
Елена подошла первой.
— Мама, это я.
Губы Марии дрогнули. Она не смогла произнести имя, но подняла руку и коснулась родинки под ухом дочери.
Елена согнулась над ней, и весь её боевой холод рассыпался в один тихий вдох.
Я взял стул и сел рядом.
— Мария, — сказал я. — Я пришёл поздно. Но пришёл.
Она посмотрела на меня, потом на Елену и с трудом прошептала:
— Кофе… без сахара.
Я рассмеялся сквозь слёзы.
— Ты всё ещё помнишь.
Елена вытерла лицо рукавом.
— А я шесть месяцев подавала ему кофе с двумя ложками сахара.
— Поэтому он был таким злым, — едва слышно сказала Мария.
Это была первая шутка, которую я услышал от неё за двадцать два года.
Позже мы вернулись в кафе. Погибших забрали, раненых увезли, а на стенах остались тёмные следы от пуль. Я мог продать это место. Мог разрушить его и никогда больше не видеть разбитое окно.
Елена поставила на стойку чистую чашку.
— Что вы будете делать?
Я посмотрел на её руки. Теперь они не дрожали, но под ногтями оставалась тонкая полоска крови.
— Сначала отдам все счета тем, кому Марко причинил вред.
— Это займёт годы.
— Значит, будем считать годы правильно.
Она долго молчала.
— Я не обещаю стать вашей дочерью за один день.
— Я не прошу.
— И не обещаю простить.
— Я знаю.
Елена налила кофе, поставила передо мной и нарочно положила рядом две ложки сахара.
— Холодный? — спросила она.
Я коснулся чашки.
— Горячий.
Она кивнула, а затем достала из кармана медный жетон и положила его под кофемолку. Цифра шестьдесят семь больше не была счётом побеждённых. Она стала числом людей, которых пришлось пройти, чтобы добраться до одной палаты.
Из комнаты наверху донёсся слабый голос Марии:
— Елена, не дай ему снова испортить кофе.
Дочь посмотрела на меня через плечо.
— Слышали?
Я поднял чашку, и впервые за весь этот долгий день не стал спорить.
— Слышал, мама.
Пропустили начало?




