ЧАСТЬ 4
…Я не поехала с Дэниелом.
Я осталась у инкубаторов, пока врачи стабилизировали Лили. Её крошечная грудь поднималась неровно, но поднималась. Ной сжал пальцы вокруг датчика, и медсестра сказала, что это хороший знак.
— Ваша дочь снова держит дыхание, — сказала она.
Я кивнула, хотя ноги дрожали.
Соколов стоял у стены, всё ещё в форме. Марта держала в руке латунный ключ.
— Клиника далеко, — сказала я. — Если Павел доберётся до отца раньше нас…
— Он не сможет подписать документ без нотариального подтверждения, — ответила Марта.
— А если заставит?
— Тогда ему придётся сделать это при свидетелях.
Дэниел подошёл к стеклу. Он смотрел не на детей, а на меня.
— Елена, подумай. Ты после операции, у тебя нет денег, дома и работы. Я могу решить всё за один вечер.
— Ты уже решил.
— Я могу изменить решение.
— Нет. Ты можешь только испугаться последствий.
Его лицо напряглось.
— Если ты поедешь в клинику, они заберут компанию. А дети останутся без отца.
Я посмотрела на Ноя.
— Отец — это не тот, кто произносит слово «дети». Отец остаётся, когда у ребёнка трубка во рту.
Рэйчел стояла в нескольких шагах. Она сняла моё пальто и держала его на согнутой руке. Без него она казалась моложе и растеряннее.
— Я поеду с вами, — сказала она.
Дэниел повернулся.
— Ты останешься здесь.
— Я больше не хочу быть частью твоей сделки.
— Ты беременна моим ребёнком.
Рэйчел сжала губы.
— Именно поэтому я не хочу, чтобы мой сын рос рядом с человеком, который считает чужих младенцев расходом.
Она передала пальто мне.
Внутренняя подкладка была разорвана там, где лежал футляр. Между нитками всё ещё виднелись вышитые инициалы Н. Х. и Л. Х.
— Я не знала, что там, — сказала Рэйчел. — Но знала, что он забрал эту вещь из твоего шкафа ещё до моего приезда.
— Когда?
— В день, когда ты попала в больницу.
Вот почему пальто оказалось у неё.
Дэниел не хотел, чтобы я сама нашла футляр.
Он просто не знал, что Марта успела вшить вторую застёжку.
Мы приехали в клинику «Берег» через сорок минут. Здание стояло на окраине города, за низкой кирпичной стеной. В коридоре пахло кипячёным бельём и камфарой. У двери палаты Антона дежурил Павел.
Он был старше моей матери на шесть лет, но за это время словно постарел сразу на двадцать.
— Елена, тебе нельзя здесь быть, — сказал он.
— Ты говорил моей матери, что отец умер.
— Я пытался защитить тебя.
— От кого?
— От него самого.
Из палаты донёсся хриплый звук. Я вошла.
Мужчина на кровати был худым, почти прозрачным. На виске виднелся длинный шрам. Но глаза у него были живые. Тёмные. Очень знакомые.
Он посмотрел на меня, потом на кожаный футляр в моей руке.
Его пальцы дрогнули.
— Папа? — спросила я.
Он не смог ответить. Вместо этого поднял руку и коснулся груди.
Соколов поставил перед ним лист и ручку.
— Антон, ваша дочь приехала. Вам не нужно подписывать ничего, кроме того, что вы хотите сказать ей сами.
Павел шагнул к столу.
— Это медицинское учреждение. Здесь нельзя устраивать семейные разборки.
Марта вошла следом.
— Тогда уберите со стола документ, который вы принесли для человека, не способного говорить.
Павел побледнел.
Дэниел остановился в дверях. Он приехал за нами, хотя я запретила ему садиться в нашу машину.
— Все вы драматизируете, — сказал он. — Антону нужен покой. Елена, подпиши доверенность, и я сам разберусь с компанией.
Антон резко ударил ладонью по матрасу.
Ручка покатилась на пол.
Он схватил её дрожащими пальцами и нацарапал на листе одно слово: «Нет».
Я почувствовала, как внутри меня что-то рвётся. Не от боли. От девятнадцати лет, которые у меня украли.
— Ты слышал? — спросила я Дэниела. — Он сказал нет.
— Он не понимает, что делает.
Антон поднял руку и указал на Павла.
Потом на Дэниела.
Потом на себя.
Марта открыла нотариальную копию.
— Антон обвиняет вас обоих в подделке доверенности, — сказала она. — Но главное доказательство находится не здесь.
Она достала из своего портфеля письмо, адресованное мне. На обороте стояла дата: за неделю до моего совершеннолетия.
— Ваша бабушка передала его мне перед смертью. Она узнала, что Марина собирается отправить Антона в закрытую клинику и переписать компанию на Павла. Она спрятала оригинал завещания в пальто, которое шила для будущих детей Елены.
Я посмотрела на пальто.
— Почему она не сказала мне?
— Потому что Марина угрожала отдать тебя в интернат, если бабушка вмешается. Она выбрала способ, который оставлял тебе шанс найти правду самой.
В письме бабушка объясняла всё: мой отец был жив, его доля принадлежала мне после рождения ребёнка, а Дэниел знал об этом ещё до предложения. Его отец когда-то работал у Павла и передал сыну копии документов.
Дэниел опустил глаза.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Но ты хотел компанию.
— Я хотел доказать, что могу подняться сам.
Рэйчел тихо сказала:
— Ты хотел получить её деньги и назвать это любовью.
Дэниел посмотрел на неё.
— Ты тоже знала, что я женат.
— Я знала, что ты говорил. Я не знала, кем ты был.
Она положила на кровать папку, которую Дэниел привёз из больницы.
— Здесь копии всех переводов. Он просил меня хранить их у себя. Сказал, что это страховка, если Елена начнёт сопротивляться.
Дэниел бросился к папке, но Соколов встал между ними.
Павел попятился к стене.
— Вы не понимаете, — прошептал он. — Если компания рухнет, тысячи людей останутся без работы.
— Компания рухнет не из-за моей подписи, — ответила я. — Она рухнет из-за того, что вы годами воровали у человека, который не мог говорить.
Антон снова взял ручку.
На этот раз он написал медленно, с остановками: «Не продавай им моё имя».
Я накрыла его руку своей.
— Не продам.
Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.
Это был единственный ответ, который мне от него требовался.
Дальше всё произошло быстро, но не легко.
Марта отозвала заверение на прежнюю доверенность и передала документы совету директоров. Соколов вызвал независимых членов совета, которые давно подозревали Павла в подделке отчётности. Рэйчел отдала им копии переводов и уехала из клиники, отказавшись от денег Дэниела.
Он потерял контроль над компанией в тот же вечер.
Не потому, что я отняла её у него.
Потому что право на неё никогда ему не принадлежало.
Моя мать приехала спустя два часа. Она выглядела так, будто за одну ночь стала меньше.
— Елена, я хотела тебя защитить, — сказала она.
— Нет. Ты защищала себя.
Она заплакала.
— Твой отец разрушил бы всё.
— Он лежал в палате девятнадцать лет. Всё разрушили вы.
Мать не стала спорить. Просто положила на стол связку старых ключей и ушла. Среди них был ключ от сейфа, где хранились оригиналы бумаг Антона.
Дэниел дождался меня в коридоре.
— Я могу исправить это, — сказал он.
— Ты можешь подписать отказ от своих претензий.
— А если не подпишу?
— Тогда документы и переводы увидят те, кто должен их увидеть.
Он посмотрел на стеклянную палату новорождённых. Лили снова дышала ровнее, а Ной спал, положив ладонь на край одеяла.
— Ты правда выберешь их, а не меня?
Я ответила не сразу.
За моей спиной Антон пытался поднять руку. Я вернулась к нему и вложила в ладонь маленькую латунную пластинку, снятую с футляра.
Он сжал её и прошептал первое слово за весь вечер:
— Ной.
Я замерла.
Он посмотрел на меня и добавил, почти беззвучно:
— Лили.
Мой отец помнил имена моих детей, хотя не слышал их раньше.
Я вышла в коридор, где Дэниел всё ещё ждал ответа. В руке у меня было пальто с разорванной подкладкой, а за стеклом — два маленьких сердца, ради которых я подписала развод и нашла человека, которого у меня украли.
— Нет, Дэниел, — сказала я. — Я выбираю не их вместо тебя. Я выбираю их потому, что ты никогда не выбирал никого, кроме себя.
В палате Антон снова сжал латунную пластинку, и за стеной одновременно зазвучали два ровных детских монитора — будто кто-то наконец вернул нашей семье правильный ритм.
Пропустили начало?




