ЧАСТЬ 4
Я велел отвезти меня в клинику через десять минут.
Оуэна оставили в архиве под охраной двух людей Мейбл. Не потому, что я доверял им больше, чем своим телохранителям. Просто они не работали на него.
Грейс ехала рядом со мной.
— Вы можете отказаться от операции, — сказала она.
— Могу.
— Врач сказал, что промедление опасно.
— Я слышал.
— Тогда почему вы смотрите на меня, а не на дорогу?
— Потому что ты девять лет носила при себе доказательства, способные уничтожить мою организацию, и всё равно ночью держала меня за руку.
Она отвернулась к окну машины.
— Я не держала вас ради организации.
— Я знаю.
У клиники нас встретила доктор Эмилия Восс. На её белом рукаве темнела полоска крови, хотя она утверждала, что это не её.
— Доктор Хейл исчез, — сказала она. — Но оставил снимки. Осколок лежит у нервного пучка. Его можно удалить, но я не обещаю, что вы встанете.
— Вы обещаете, что я переживу операцию?
— Если вы прекратите задавать вопросы и подпишете согласие.
Я взял ручку. Пальцы дрожали не от страха, а от злости на собственное тело.
Грейс увидела подпись и вдруг сказала:
— Подождите.
Она достала из кармана латунную метку с цифрой семнадцать.
— Что ещё?
— На обороте метки есть насечка. Отец делал её, когда хотел предупредить меня, что бумаге нельзя доверять.
Она провела ногтем по краю. Под налётом блеснула тонкая полоска бумаги, приклеенная к металлу.
Мейбл, приехавшая следом, осторожно поддела её иглой.
Там была короткая записка Томаса.
«Если Калеб Мерсер когда-нибудь узнает правду, скажите ему: Оуэн начал всё не ради денег».
Я перечитал строку дважды.
— Не ради денег? — спросила доктор Восс.
Грейс побледнела.
— Отец подозревал, что Оуэн хотел заставить вас объявить войну другой группировке. Пока вы воевали бы, он собирался забрать порты и переправы. Но почему он стрелял в вас, если хотел ваше место?
Мейбл ответила тихо:
— Потому что мёртвый глава оставляет наследство. Парализованный глава оставляет власть тому, кто подписывает документы.
Я вспомнил все бумаги, которые Оуэн приносил мне после больницы. Он просил продать склады, закрыть счета, передать доли «временно». Я подписывал их, потому что не мог сам подняться с кровати.
— Сколько я отдал ему? — спросил я.
Мейбл посмотрела на меня.
— Почти всё, что вы строили.
В операционную меня повезли под светом, от которого болели глаза.
— Грейс, — позвал я.
Она подошла к каталке.
— Если я не проснусь…
— Не говорите так.
— Дослушай. Ликвидируй счета.
— Что?
— Все. Склады, клубы, перевозки. Отдай деньги семьям тех, кого я использовал. Остальное передай в фонд реабилитации позвоночника.
Грейс смотрела на меня так, будто я попросил её поджечь сам дом.
— Вы хотите оставить себе что-нибудь?
— Имя.
— Зачем?
Я подумал о Томасе. О своей подписи. О том, сколько людей исчезло после моих коротких распоряжений.
— Чтобы однажды ты могла произнести его и не вспоминать только о плохом.
Операция длилась четыре часа.
Когда я очнулся, в палате стояла Мейбл. На стуле лежала моя серебряная зажигалка, а рядом — папка с новыми документами.
— Оуэн? — спросил я.
— Его люди отказались от него ещё до того, как узнали о счетах. Он обещал им доли, которых не существовало.
— А Грейс?
— Внизу. Подписывает бумаги.
Я попытался пошевелить ногой.
Ничего.
Потом в пальцах стопы мелькнула тонкая, почти невидимая искра.
Грейс вошла, держа в руках лист о закрытии первого склада.
— Вы выжили, — сказала она.
— Ты разочарована?
— У меня слишком много работы, чтобы разочаровываться.
Она положила документ на кровать. На нём была её подпись — не моя.
— Почему ты подписала?
— Потому что вы попросили. Но не ради вас.
— Ради кого?
— Ради тех, кто никогда не мог приказать охране открыть им дверь.
Я хотел улыбнуться, но лицо не слушалось.
— И что будет со мной?
— Реабилитация. Потом вы будете отвечать на вопросы людей, которым причинили вред.
— Ты будешь рядом?
Грейс посмотрела на латунную метку, лежавшую у меня на ладони.
— Пока вы отвечаете честно.
В тот же вечер мы вернулись в мой дом. Не в спальню — в архивное крыло. На длинном столе лежали бухгалтерские книги, заявления о закрытии счетов и список имён, написанных рукой Томаса.
Оуэна уже не было. Его люди разошлись, забрав только личные вещи. Он потерял не жизнь и не свободу. Он потерял самое важное для себя — людей, которые верили, что за его обещаниями стоят деньги.
Я попросил Грейс открыть шкаф номер семнадцать.
— Он пустой, — сказала она.
— Нет.
Я протянул руку к нижней полке. Пальцы с трудом сомкнулись на маленьком металлическом предмете.
Там лежала старая ручка Томаса, та самая, которой он подписывал отчёты. На колпачке сохранилась засохшая чернильная точка.
Грейс увидела её и отвернулась.
— Я думала, у него ничего не осталось.
— Осталось.
— Что?
Я положил ручку поверх списка имён.
— Возможность написать всё заново.
Она долго смотрела на бумаги, затем села напротив.
— Начнём с имени моего отца.
— Сначала с него.
Грейс взяла ручку Томаса. Её пальцы дрожали, но линия вышла ровной.
Она написала: «Томас Холлоуэй. Не вор. Свидетель».
Под этой строкой оставила место для следующих имён.
Я смотрел на пустые строки и впервые за много лет не пытался заполнить их чужими приказами.
Грейс подняла глаза.
— Готовы?
Я коснулся пальцами латунной метки с цифрой семнадцать.
— Диктуй.
И в архиве, где когда-то прятали правду, заскрипела ручка Томаса.
