Врачи дали мне несколько дней, а у ворот фермы дочь попросила продать моего коня — и Джек вдруг побледнел

— Даниэль, мы больше не говорим о лечении, — сказал доктор Митчелл в палате, глядя не на меня, а на папку у своих коленей.

За окном больницы шёл мелкий дождь. В капельнице щёлкали капли, а на тумбочке лежала моя старая кожаная перчатка для верховой езды — правая, с потёртым швом у большого пальца. Левую я потерял ещё десять лет назад, но эту почему-то продолжал носить с собой.

— Сколько у меня времени? — спросил я.

Доктор тяжело вздохнул.

— Возможно, несколько дней. Неделя, если организм неожиданно даст нам шанс.

Сара сидела рядом и сжимала ремешок сумки так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Мы можем продолжить обследования, — сказала она. — Папа, пожалуйста, не сдавайся.

Я посмотрел на неё. Моя дочь всегда говорила «не сдавайся», когда сама уже была готова упасть.

— Я не хочу ещё одной процедуры, Сара.

— Тогда чего ты хочешь?

Я ответил сразу:

— Домой.

— Домой мы тебя отвезём, — быстро сказала она. — Наймём сиделку, поставим кровать в гостиной…

— Не в дом. В конюшню.

Сара закрыла лицо ладонями.

— Папа…

— Мне нужно увидеть Рейнджера.

Доктор поправил очки.

— Это тот самый конь?

— Тот самый жеребец, которого я выкормил из бутылки.

Когда-то Рейнджер был беспомощным жеребёнком, которого бросила мать. Он кричал всю первую ночь, пока я не сел рядом на солому. Я кормил его каждые два часа, спал у стойла и носил на руках, когда он упрямо пытался забраться мне на колени.

Теперь ему было двадцать лет. Тёмно-гнедой, огромный, с белой проточиной на лбу. Посетители боялись подходить к нему. Для меня он всё ещё оставался малышом с тонкими ногами и мокрым носом.

— Он не переживёт, если ты умрёшь в дороге, — прошептала Сара.

— А я не переживу, если не увижу его.

Через два дня меня повезли на ферму. В машине пахло лекарствами и мокрым брезентом. Я смотрел в окно и узнавал каждый поворот: старый магазин кормов, красный мост, место, где Сара в шестнадцать лет чуть не загнала мой грузовик в канаву.

У ворот стоял Джек Рейнольдс, мой бригадир. В руках он держал поводья, хотя рядом не было ни одной лошади.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал я.

— А ты всегда был невежливым хозяином.

Он попытался улыбнуться, но подбородок у него задрожал.

Меня медленно повезли по дорожке. Я увидел пастбища, манеж, старый колодец, который построил вместе с сыном до его отъезда в Колорадо.

Сара шла рядом и молчала.

У дальней конюшни она вдруг остановилась.

— Папа, нам нужно поговорить о ферме до того, как…

— Потом.

— Потом может не быть.

Джек бросил на неё короткий взгляд.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая армейская тревога. Не страх смерти. Что-то другое.

Верхнюю дверцу стойла открыли. Несколько секунд не происходило ничего.

Потом над перегородкой показалась тёмная голова.

— Привет, большой парень, — прошептал я.

Уши Рейнджера взметнулись. Он вышел в проход, увидел меня и застыл.

— Он узнал тебя? — спросила медсестра.

Я хотел ответить, но конь уже двинулся вперёд.

Джек натянул поводья.

— Спокойно, Рейнджер.

Но тот не остановился. Он подошёл к носилкам, опустил голову и коснулся моей руки. Я едва успел поднять ладонь, как он прижался мордой к моей старой перчатке.

А потом Сара резко сказала:

— Папа, прежде чем ты уйдёшь, ты должен знать, что я уже подписала бумаги на продажу фермы…

Джек дёрнулся к ней, будто хотел закрыть ей рот. Его пальцы потянулись к папке, лежавшей на моих коленях…

ЧАСТЬ 2

Пальцы Джека замерли в сантиметре от папки.
— Не здесь, — сказал он Саре.
— Именно здесь, — ответила она. — Он имеет право знать.

Рейнджер тяжело дышал мне в ладонь. От его шерсти пахло сеном, тёплой пылью и тем детством, которое я считал потерянным навсегда.

— Какую продажу? — спросил я.

Сара опустила глаза.
— Землю хотят купить под складской комплекс. Долги фермы больше, чем ты думаешь.
— Долги появились не вчера.
— Ты был в больнице. Я пыталась удержать всё сама.

Джек резко повернулся к ней.
— Ты сказала, что не станешь подписывать окончательное соглашение.
— Я подписала предварительные бумаги. Иначе банк забрал бы животных.

У меня внутри словно провалился пол.

Я попросил медсестру поднять изголовье. Металлический рычаг скрипнул, и Рейнджер встревоженно поднял голову.

— А его? — спросил я.
— Покупатель не хочет оставлять старого жеребца, — сказала Сара. — Для него это просто расход.
— Для него, может быть. А для тебя?

Сара вскинула подбородок.
— Я не могу спасти всех, папа.

Эти слова ударили сильнее, чем диагноз. Я вспомнил, как она в детстве прятала ладонь под мордой Рейнджера и хохотала, когда он облизывал ей пальцы.

— Джек, ты знал?

Он молчал.

— Я задал вопрос.

— Знал, что Сара ищет деньги. Не знал, что бумаги уже подписаны.

— Ты тоже собирался мне не говорить?

— Ты умирал. Я хотел сначала найти выход.

Рейнджер вдруг ударил копытом по полу. В стойле звякнула железная кормушка. Медсестра вздрогнула, а я почувствовал, как к горлу подступила слепая ярость.

— Мне не нужен выход, который начинается с лжи.

Сара достала из папки несколько листов.
— Вот расчёты. Корма, лекарства, налоги, ремонт крыши. Если мы не продадим землю, через месяц здесь никого не останется.
— Через месяц меня тоже может не быть.
— Именно поэтому я пытаюсь решить всё до твоей смерти!

Её голос сорвался. Она отвернулась, но я увидел слезу на щеке.

Джек наклонился ко мне.
— Даниэль, в старой конторе есть бумаги. Ты когда-то просил меня убрать их в сейф.
— Какие бумаги?
— Не знаю. Ты сказал: «Если когда-нибудь Сара решит продать ферму, отдай ей это». Потом добавил, что до этого дня никто не должен знать.

Я посмотрел на дочь. Она побледнела.

— Я ничего не просил тебя хранить.
— Просил. После операции, шесть лет назад. Ты ещё ходил с тростью и ругался на каждого, кто жалел тебя.

Сара вытерла лицо.
— Папа, о каких бумагах он говорит?

Я не помнил. Болезнь отнимала у меня дни, но пока не память. Впрочем, в последние месяцы некоторые разговоры исчезали, будто их стирали влажной тряпкой.

— Где сейф? — спросил я.
— В конторе. Но ключ у меня.
— Тогда принеси.

Джек не двинулся.
— Даниэль, ты уверен?
— Я приехал сюда не для того, чтобы умереть от любопытства.

Он ушёл по проходу. Его сапоги глухо ударяли по доскам. Сара осталась рядом со мной, сжимая бумаги.

— Я не хотела предавать тебя, — сказала она.
— Но предала.
— Я хотела сохранить хоть что-то.
— Тогда почему Джек смотрит на тебя так, будто ты только что подожгла конюшню?

Она подняла взгляд.
— Потому что он знает: покупатель требует не только землю. Он требует Рейнджера.

Вдали хлопнула дверь конторы. Потом раздался металлический звон.

Джек вернулся, держа в руке старый ключ и маленькую жестяную коробку. Он поставил её на столик возле моих носилок.

— Здесь не только документы, — сказал он. — Внутри лежит письмо, которое твой отец оставил тебе перед смертью.

Я уставился на коробку. На крышке был выцарапан конь, стоящий на трёх ногах.

Джек вставил ключ в замок, но прежде чем повернуть его, из-за стенки конюшни донёсся крик.

Рейнджер рванулся так, что поводья натянулись.

А затем Сара прошептала:

— Папа, этот голос я слышала прошлой ночью. Кто-то приходил за ним после полуночи…

ЧАСТЬ 3

Джек повернул ключ, но не успел открыть коробку.

Из соседнего прохода донёсся скрип двери. Рейнджер снова ударил копытом. На этот раз он не испугался — он зарычал низко и глухо, как будто предупреждал кого-то.

Джек схватил фонарь.
— Оставайтесь здесь.
— Я еду с тобой, — сказала Сара.
— Нет.
— Это моя ферма.
— Пока ещё нет.

Они исчезли за перегородкой. Я слышал их шаги, шорох соломы, тяжёлое дыхание коня. Медсестра Молли положила руку мне на плечо.

— Вам нельзя волноваться.
— Я сорок лет держал ферму. Волнение входило в должностные обязанности.

Через минуту Джек вернулся, ведя за рукав мужчину в дорогом пальто. Его звали Эван Брикс. Я видел его фотографию на рекламном щите у шоссе: строитель, который обещал рабочие места и «новую жизнь для округа».

— Вы не имели права входить сюда, — сказал Джек.
— У меня есть предварительное соглашение, — ответил Брикс. — И право осмотреть имущество.

Он посмотрел на меня, затем на Рейнджера.
— Жеребца можно вывезти сегодня. Место для него уже нашли.

— Где? — спросил я.
— На ферме для старых животных.
— Вы называете это местом?
— Я называю это условием сделки.

Сара резко сказала:
— Эван, мы договаривались, что конь останется до…
— Вы договаривались со мной о земле, Сара. Не заставляйте меня пересматривать цену.

Я посмотрел на неё и понял: она не знала, что он пришёл за Рейнджером так скоро.

Джек поставил жестяную коробку на стол.
— Открой её, Даниэль.

Брикс усмехнулся.
— Бумаги больного старика не отменят подписанного соглашения.

— Возможно, — сказал я. — Но человек, который боится старой коробки, обычно знает, что в ней.

Он перестал улыбаться и шагнул к столу.

В этот момент из-за спины Джека вышла Мэйбл Картер — бывшая бухгалтерша фермы. Я не видел её семь лет. Она держала под мышкой толстую тетрадь в клетчатой обложке.

— Вы забыли про мои записи, мистер Брикс, — сказала она.

Брикс побледнел.

Мэйбл положила тетрадь рядом с коробкой.
— Я вела счета, когда вы через посредников скупали соседние участки. Деньги проходили через фирму, которой формально владел ваш брат.
— Это клевета.
— Тогда почему ваши люди каждую неделю приезжали ночью и пугали работников разговорами о продаже Рейнджера?

Сара посмотрела на Джека.
— Ты знал?
— Мэйбл звонила мне три месяца. Мы пытались удержать ферму, пока Даниэль не сможет разобраться.

Я открыл коробку. Внутри лежали письмо от отца, свидетельство о собственности и один лист с моей подписью.

Мэйбл тихо сказала:
— Шесть лет назад Даниэль передал ферму в благотворительный фонд для ветеранов и детей с травмами. Фонд должен был вступить в права после его смерти. Продать землю в обход фонда невозможно.

Сара прикрыла рот рукой.
— Папа… почему ты мне не сказал?
— Я забыл, что сказал самому себе сохранить это в тайне.

Брикс выхватил лист.
— Здесь нет печати.
— Есть, — ответила Мэйбл. — На обороте. Вы просто не перевернули документ.

Он перевернул лист и увидел круглую печать. Его пальцы задрожали.

Джек забрал бумаги.
— Уезжайте.
— Это ещё не конец, — прошипел Брикс.

Он отступил, но у выхода остановился.
— Фонд не сможет содержать такую ферму. Через год всё развалится.

Сара посмотрела на меня.
— Он прав?

Я не успел ответить. В палате больницы зазвонил телефон, который Молли оставила в кармане моей куртки. Она подняла трубку, послушала и стала белее стены.

— Даниэль, звонит клиника. Они говорят, что результаты анализов перепутали. Ваш диагноз… не окончательный.

Я сжал край одеяла.

Но Молли продолжала слушать, и лицо её изменилось ещё сильнее.

— Нет, — прошептала она. — Они говорят, что нашли другое. Что вам нужно немедленно вернуться…