ЧАСТЬ 4
Сообщение пришло с номера, которым Виктор пользовался только для семейных дел. Но адрес был не его адресом.
Я знал это место.
Старый хлебный завод у реки принадлежал Рэймонду Коулу. Там не было камер, зато под бетонным полом проходил заброшенный водосток, соединённый с грузовым терминалом.
— Я поеду с тобой, — сказала Елена.
— Нет.
— Три года я пряталась за тем, что ты ничего не знаешь. Больше не буду.
Эвелин перехватила её взгляд.
— Она должна ехать. Лука заговорит только с ней.
Я посмотрел на женщину, которая ещё час назад собиралась вывести мою жену в руки убийц.
— Если это игра…
— Тогда убейте меня первой, — сказала Эвелин. — Но позвольте мне вытащить сына.
На её запястье осталась красная полоса от браслета. Маленький ключ она отдала Марко, а сама больше не держала ничего, чем могла бы прикрыть страх.
Мы спустились в подземный гараж по лестнице для персонала. Лифт был опасен: камеры уже погасли, и каждый тёмный угол мог скрывать стрелка. Я передал Марко свой бронежилет, но Елена остановила меня.
— Надень сам.
— Я привык обходиться без него.
— А я три года привыкала думать, что ты погибнешь из-за меня. Не заставляй меня начинать снова.
Я застегнул ремни. Её пальцы задержались на застёжке дольше, чем требовалось.
— Когда мы выберемся, — спросил я, — ты всё ещё хочешь развода?
Елена посмотрела на разорванный лист у меня в руке.
— Я хотела, чтобы ты был жив. Остальное я решу, когда Лука окажется рядом.
Ответ был честнее любого признания.
У хлебного завода нас встретили двое мужчин Коула. Один держал фонарь, второй — короткое ружьё. Они забрали оружие у Марко, но не заметили маленький ключ, спрятанный в шве его рукава.
Внутри пахло мокрой мукой и машинным маслом. Где-то капала вода. Каждый звук отдавался под ржавыми перекрытиями.
Лука сидел на стуле у старой печи. Ему связали руки пластиковой лентой, но лицо осталось упрямым.
— Не трогайте сестру, — сказал он.
— Никто её не тронет, — ответил я.
Из тени вышел Рэймонд Коул. На нём был дорогой тёмный плащ, а в руке — папка с эмблемой порта.
— Данте Моретти, — протянул он. — Ты привёз мне самое ценное.
— Я привёз человека, которого ты не получишь.
Коул улыбнулся.
— У тебя забавное чувство собственности. Ты три года жил с женщиной, которая тебя ненавидела.
— Ты не знаешь, что она делала.
— Я знаю, что она молчала.
Елена выступила вперёд.
— А я знаю, что ты обещал отцу половину моих акций.
Улыбка исчезла с его лица.
Виктор вышел следом из-за колонны. Он держал пистолет у виска Луки.
— Эвелин, ты должна была приехать одна.
— Я устала делать то, что ты приказал, — ответила она.
— Ты всё испортила.
— Нет. Это ты всё испортил, когда подписал договор с Коулом.
Виктор перевёл оружие на неё.
— Отдай ключ.
— У меня его нет.
Коул резко посмотрел на Виктора.
— Ты говорил, что ключ у неё.
— Был у неё.
Их взгляды встретились. В этой короткой паузе я увидел главное: они не доверяли друг другу. Виктор хотел забрать мою империю, Коул — забрать Виктора вместе с его долей. Елена была для них не дочерью и не женой, а подписью на бумаге.
Я достал из кармана копию договора.
— Вы оба забыли, что договор имеет силу только после передачи списка моих людей. А списка у вас нет.
— Он у тебя, — сказал Коул.
— Нет. Он у человека, которого ты не проверил.
Марко шагнул из-за печи и прижал ключ к замку старого металлического шкафа. Дверца открылась. Внутри лежали папки, запечатанные пакеты и пачка документов с печатью портовой администрации.
Коул рванулся к шкафу, но Эвелин вцепилась ему в руку. Прогремел выстрел. Пуля ударила в железную стойку, а Эвелин упала на колени.
— Мама! — крикнула Елена.
Виктор дёрнул Луку на себя. Я бросился вперёд и ударил его локтем по запястью. Пистолет отлетел под печь. Лука рухнул на пол, а Елена заслонила его собой.
Коул попытался добраться до документов, но Марко сбил его с ног. Папки рассыпались по бетону. На первой странице стояла подпись Виктора — рядом с обещанием передать Коулу акции Елены после её смерти.
Виктор увидел бумагу и понял, что всё кончено не для него одного.
— Данте, ты ничего не понимаешь! — выкрикнул он. — Я хотел вернуть то, что принадлежало Уитакерам. Твой отец забрал порт у моей семьи!
— Тогда ты мог прийти ко мне, — сказал я.
— К тебе нельзя прийти. Ты такой же, как он.
Я посмотрел на Елену, которая развязывала Луку зубами пластиковую ленту, и ответил:
— Нет. Потому что я не использовал её как оружие.
Виктор бросился к пистолету. Эвелин, всё ещё сидевшая на полу, схватила его за щиколотку. Он упал, а Марко успел выбить оружие ногой.
— Не убивай его, — сказала Эвелин.
Я повернулся к ней.
— После всего, что он сделал?
— Если ты убьёшь его, он навсегда останется историей, которую он расскажет о себе. Пусть живёт с тем, что его собственная подпись разрушила семью.
Эти слова были не просьбой о милосердии. Это была цена, которую она решила заплатить сама.
Я позволил Марко связать Виктору руки. Коул уже пытался спрятать бумаги под плащом, но Лука поднял одну из них.
— Он оставил это, — сказал мальчик.
На листе был список имён и сумм. Среди них значилось имя начальника городской портовой комиссии, которому Коул платил за закрытие моих маршрутов. Доказательств хватало, чтобы оба потеряли не только влияние, но и возможность вернуться к прежней жизни. Марко отправил копии нескольким людям, которым Коул доверял меньше всего. Через час его союзники узнали, что он собирался продать их всех Виктору.
Коул сел на бетонный пол.
— Ты уничтожил всё ради женщины, которая даже не могла сказать тебе правду, — прошипел он.
Я посмотрел на Елену.
— Нет. Я почти уничтожил всё, потому что не спросил её, почему она молчит.
Эвелин получила неглубокий порез от металлического осколка. Она отказалась ехать в больницу, пока Лука не оказался в машине. Елена сама перевязала ей руку полосой от своей рубашки.
— Ты могла сказать мне, — тихо произнесла она.
— Я боялась, что ты выберешь его.
— Я выбирала тебя каждый день. Просто делала это так, чтобы ты думал обратное.
Эвелин заплакала беззвучно. Елена не обняла её сразу. Сначала завязала узел, проверила, не проступает ли кровь, и только потом позволила матери опереться на своё плечо.
На рассвете мы вернулись в пентхаус. В зимнем саду всё ещё лежали осколки чашки. Я поднял один и выбросил его в мусор, а Елена положила на консоль серебряную заколку в виде ветки оливы.
— Я не могу за одну ночь забыть три года, — сказала она.
— Я и не прошу.
— И не знаю, смогу ли снова спать рядом с тобой.
— Дверь останется незапертой. Но ты сама решишь, входить ли.
Она посмотрела на разорванные бумаги.
— Ты действительно собирался отпустить меня?
— Да.
— Даже если бы я продолжала тебя ненавидеть?
— Я бы всё равно оставил тебе дом.
— А себе?
Я взглянул на город, но не на огни за стеклом. На столе лежал список имён, который мог изменить всю мою систему охраны. Я уже понимал, что после этой ночи мне придётся уволить людей, которым доверял пятнадцать лет, закрыть два склада и отказаться от части портовых маршрутов. Победа обошлась дорого.
Елена подошла к столу и взяла ручку.
Она достала чистый лист, написала несколько слов и протянула мне.
«Я остаюсь до тех пор, пока мы оба говорим правду».
— Это не обещание брака, — сказала она.
— Я понял.
— И не прощение.
— Я понял.
— Тогда подпиши.
Я поставил подпись под её словами. Не рядом с печатью, не под угрозой, не внизу договора, составленного чужими руками.
Елена забрала лист и сложила его в тот самый кремовый конверт, где ещё недавно лежал наш развод. Потом она достала из кармана маленький осколок чашки.
— Зачем ты взяла его?
— Чтобы помнить, что молчание тоже может разбить всё.
Она положила осколок рядом с серебряной веткой.
Из комнаты Луки донёсся его голос:
— Елена, мама спрашивает, можно ли ей остаться у нас.
Елена посмотрела на меня.
— Можно?
— Если она сама этого хочет.
Эвелин появилась в дверях, прижимая перевязанную руку к груди.
— Я хочу, — сказала она. — Но не как хозяйка этого дома. Как человек, которому ещё предстоит заслужить место рядом с вами.
Елена кивнула.
Я не сказал, что всё будет хорошо. После трёх лет лжи такие слова звучали бы слишком дёшево.
Вместо этого я взял со стола заколку и протянул её Елене.
Она прикрепила серебряную ветку к волосам, а потом впервые сама коснулась моей руки — не случайно, не из обязанности и не для чужих глаз.
— Данте, — прошептала она, — завтра я расскажу тебе всё, что скрывала.
— Завтра я расскажу тебе всё, чего ты боялась спросить.
Внизу город продолжал гудеть, а в папке Марко уже лежали бумаги, из-за которых рухнет империя Коула и исчезнет власть Виктора. Но на столе остался один чистый лист, и Елена написала на нём наше первое правило:
«Никогда больше не заставляй любовь доказывать себя молчанием».
Пропустили начало?
