Я вернулся из Европы с розами, а дочь исчезла из дома — после одной фразы моей жены лучший друг побледнел

Мария зажала мне рот ладонью в тот момент, когда я увидел во дворе своего дома сорок гостей и две машины, которых никогда раньше не встречал.

— Тише, господин Александр. Если госпожа увидит вас раньше времени, будет поздно.

Я только что прилетел из Мадрида. Отменил три встречи, сел на первый самолёт и никому не сообщил о возвращении. В руках у меня был букет белых роз для Ребекки и маленький серебряный брелок для Виктории — подарок за её семнадцатилетие, которое я пропустил из-за командировки.

Музыка гремела в саду. За стеклянными дверями люди поднимали бокалы, а на длинном столе стоял торт с гербом моей компании. Мне никто не сказал о празднике.

Мария, девять лет работавшая в нашем доме, выглядела так, будто увидела призрака.

— Идите за мной, — прошептала она. — Только не зовите Ребекку.

Мы поднялись по лестнице для прислуги. Дверь комнаты Виктории была приоткрыта. На полу лежали две раскрытые дорожные сумки, рядом стояла клетчатая кружка с треснувшей ручкой, а на кровати лежал конверт с моим именем.

Виктории не было.

Я сорвал печать и развернул лист. Почерк дочери дрожал, но каждое слово било точнее ножа.

Она написала, что годами пыталась достучаться до меня: оставляла письма в кабинете, ждала звонков, приходила на мои выступления, сидела одна на концертах и днях рождения. Мама говорила ей, что я занят и не хочу видеть её капризы.

Последняя строка заставила меня опереться на спинку стула: «Я лучше потеряюсь в мире, чем останусь невидимой в этом доме».

— Где она? — спросил я.

Мария отвела взгляд.

— Ещё не уехала. Но если вы войдёте к ней с криком, она уйдёт навсегда.

В её маленькой комнате возле кладовой Мария достала из-под матраса деревянную коробку. На крышке была выжжена неровная буква «В». Внутри лежали детские рисунки, поздравительные открытки, нераспечатанные подарки и золотой браслет моей матери.

— Госпожа Ребекка велела всё выбрасывать, — сказала Мария. — Я не смогла.

Я развернул рисунок с кривым домом и тремя фигурками. Над моей фигуркой Виктория написала: «Папа, приезжай скорее».

Я вспомнил, как Ребекка говорила: «Она больше не хочет с тобой общаться». И поверил.

В коридоре послышались шаги. Затем голос Ребекки — холодный, деловой, совсем не тот, которым она встречала меня по телефону.

— Завтра ты получишь подпись Александра, — сказала она.

Второй голос принадлежал Себастьяну Крусу, моему партнёру и лучшему другу двадцать лет.

— Если он вернётся раньше, всё усложнится.

— Он вернулся, — ответила Ребекка. — Но этого пока никто не знает.

Я сжал браслет матери так сильно, что металл впился в ладонь.

Себастьян понизил голос:

— А девочка?

— Отчёты уже готовы. Если Виктория попробует сопротивляться, её объявят эмоционально нестабильной. После сегодняшнего вечера она сама будет выглядеть виноватой.

Мария погасила свет. Я стоял в темноте, слыша, как за стеной смеются гости, и понимал: меня обманывали не один день.

Но в этот момент скрипнула половица. Дверь кабинета напротив медленно открылась, и чья-то рука потянулась к папке, лежавшей на столе…

ЧАСТЬ 2

Рука взяла папку, и я узнал Викторию. Она стояла босиком, в сером свитере, с красными следами от слёз на щеках.
— Папа?
Я шагнул к ней, но она отступила.
— Не подходи. Ты приехал из-за мамы? Она сказала, что ты будешь кричать.
— Я приехал к тебе. Только к тебе.
Виктория посмотрела на букет, который я всё ещё держал в руке.
— Ты даже не знаешь, что сегодня мой концерт.
От этих слов мне стало физически больно. На стене тикали часы, и каждый удар казался обвинением.
— Я не знал ни о концерте, ни о письмах. Мне говорили, что ты не хочешь меня видеть.
— А мне говорили, что ты не хочешь приходить.
Мария заплакала беззвучно.
Виктория достала из шкафа тонкую чёрную тетрадь. На обложке были вдавлены даты.
— Я записывала всё, потому что боялась, что однажды сама перестану понимать, что происходит.
В кабинете я нашёл три папки. В первой лежали договоры о передаче моих акций фирме, связанной с Себастьяном. Во второй — заготовленные письма, где меня называли беспечным отцом. В третьей были заключения психологов о Виктории. Там утверждалось, что она якобы страдает приступами ярости и нуждается в закрытом учреждении.
— Это подделка, — сказала она. — Они хотели отправить меня туда, когда я уеду.
— Кто подписывал документы?
— Я видела только маму и Себастьяна.
Внизу хлопнула дверь. Гости засмеялись, а затем кто-то громко произнёс моё имя. Ребекка уже знала, что я в доме.
Старый управляющий Аурелио появился в коридоре. Его серебряные часы цеплялись за манжету рубашки.
— В гараж. Сейчас.
— Почему ты помогаешь нам? — спросил я.
Он посмотрел на Викторию.
— Потому что ваш отец когда-то спас мою семью. Я слишком долго молчал.
Мы выбрались через кухню. На плите остывал соус, пахло розмарином и горелым маслом. У служебного входа Аурелио остановил меня.
— В тетради есть имя, которое всё объяснит.
Виктория раскрыла страницу. Там стояло: «Энцо Сантос. Мать — Лусия Сантос. Бывший бухгалтер компании». Рядом были даты переводов и номер счёта.
— Энцо мой парень, — сказала дочь. — Его мать исчезла после того, как обвинила Себастьяна в краже. Энцо нашёл её старые бумаги и понял, что они связаны с нашей семьёй.
— Где он?
В этот момент мой телефон зазвонил. Номер был неизвестным.
Я ответил.
— Господин Александр, — произнёс мужской голос, — если вы хотите увидеть Викторию живой, вернитесь в дом один.
Связь оборвалась. Дочь стояла передо мной, но телефон в её руке вдруг зазвонил тоже. Она посмотрела на экран и побледнела…

ЧАСТЬ 3

На экране Виктории высветилось имя Энцо. Она включила громкую связь.
— Виктория, не возвращайтесь в дом, — сказал он. — Я у старой станции. Со мной Лусия.
— Мама жива?
— Да. И она готова говорить.
Через двадцать минут мы сидели в тесной комнате над закрытой мастерской. За окном грохотали грузовые поезда, а на столе остывал кофе в бумажных стаканах.
Лусия Сантос выглядела измученной. На запястье у неё был старый шрам.
— Я не исчезала, — сказала она. — Меня заставили уехать.
Я положил перед ней папки.
— Кто?
Лусия посмотрела на Викторию, потом на меня.
— Себастьян. Он выводил деньги через подставные фирмы. Я нашла счета и сообщила Ребекке. Она предложила мне молчать.
— А если бы вы не согласились?
— Она показала фотографию Энцо у школы. Сказала, что несчастный случай может произойти с каждым.
Энцо сжал кулаки.
— Почему вы молчали столько лет?
— Потому что боялась потерять сына. Но сегодня Ребекка прислала мне копию договора. Она собиралась забрать не только акции Александра.
Лусия достала из сумки нотариально заверенный лист.
— В договоре указано, что после признания Александра недееспособным право управления компанией переходит Себастьяну. А доля Виктории временно передаётся её законному представителю — Ребекке.
У меня похолодели пальцы.
— Значит, отчёты о Виктории нужны были, чтобы убрать её. А меня собирались убрать следом.
— Не просто убрать, — сказала Лусия. — В доме уже приготовлены таблетки. Ребекка собиралась подмешать их в вино после праздника. Утром вас отвезли бы в частную клинику, а врачи получили бы заранее составленную историю болезни.
В дверь ударили.
Аурелио вошёл, прижимая к груди кожаный журнал.
— Я видел, как она прятала флакон в винном шкафу, — сказал он. — И видел, как Себастьян подделал вашу подпись.
Он раскрыл журнал. Между страницами лежали записи поставок, даты переводов и образец подписи Себастьяна.
— Почему вы не показали это раньше? — спросил я.
— Потому что он пригрозил моей внучке. Но сегодня она уже в другом городе.
В этот момент на телефон пришло сообщение от Ребекки: «Если хочешь спасти дочь, приходи в сад. Один. Иначе утром все увидят бумаги о её диагнозе».
Виктория встала.
— Мы пойдём вместе.
— Нет, — сказал я.
— Я всю жизнь была частью их плана. Теперь стану частью его конца.
Мы вернулись в дом через боковую калитку. В саду гости продолжали улыбаться, не понимая, что праздник превратился в ловушку. Себастьян стоял возле фонтана, а Ребекка держала бокал.
— Наконец-то, — сказала она. — Ты пришёл подписать то, что должен был подписать ещё утром.
Себастьян протянул мне ручку.
Я достал журнал Аурелио.
Лицо моего друга изменилось.
Но тут из дома донёсся крик Марии: на кухне нашли пустой флакон, а рядом лежала записка, которую никто из нас не писал…