ЧАСТЬ 4
Записка лежала на кухонном полу под медной солонкой. Бумага была мокрой, уголок прилип к плитке.
Мария подняла её двумя пальцами.
— Здесь написано: «Александр сам согласился на лечение».
Ребекка побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Это подстава, — сказала она. — Виктория пытается уничтожить собственную мать.
— Моя мать не уничтожала меня, — ответила Виктория.
Гости постепенно перестали улыбаться. Музыка продолжала играть, но теперь она звучала неуместно — праздничная мелодия над столом, где лежали чужие страхи.
Себастьян вырвал у меня журнал.
— Ты не понимаешь, что делаешь, Александр. Эта компания рухнет без меня.
— Она едва не рухнула из-за тебя.
Он разорвал несколько страниц. Чернила брызнули на белую скатерть.
Именно этого я не ожидал.
Аурелио шагнул вперёд и спокойно поднял с пола разорванный лист.
— Не все страницы были в журнале, господин Крус.
Он достал из кармана маленький металлический футляр. Внутри лежали фотографии страниц, сделанные ещё утром. На каждой фотографии стояли дата, сумма и номер счёта.
Себастьян посмотрел на них и отступил к фонтану.
— Ты старый слуга. Кто тебе поверит?
— Те, кто получал ваши переводы, — ответил Аурелио.
Из-за садовой арки вошла Лусия. Рядом шёл Энцо. На Лусии было простое тёмное пальто, а в руках она держала папку с нотариальной печатью.
Ребекка резко повернулась.
— Ты должна была уехать.
— Я уезжала семь лет, — сказала Лусия. — Сегодня мне больше некуда бежать.
Вокруг стало так тихо, что я услышал, как в фонтане ударяется вода о каменный край.
Лусия положила папку на стол.
— Здесь договоры, которыми Себастьян выводил деньги. Здесь мои заявления, которые он уничтожил. А здесь — копия соглашения с Ребеккой.
Ребекка рванулась к папке, но Виктория встала между ними.
— Не трогай.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — прошипела Ребекка.
— Я понимаю каждое слово. Ты говорила, что отец бросил меня. Что он выбрасывает мои письма. Что я ему мешаю. А сама складывала их в коробку, чтобы однажды доказать, будто я безумна.
Ребекка посмотрела на меня.
— Я делала это ради семьи.
— Нет, — сказал я. — Ты делала это ради компании.
— А что оставалось мне? — её голос сорвался. — Ты уезжал на месяцы. Ты разговаривал с цифрами чаще, чем со мной. Себастьян обещал, что всё будет под контролем. Я хотела хоть что-то удержать.
Это было не оправдание. Но впервые я услышал в её голосе не уверенность, а страх.
Себастьян усмехнулся.
— Не изображай жертву. Ты сама принесла мне документы Виктории.
Ребекка повернулась к нему.
— Ты обещал, что не тронешь Александра.
— Я обещал, что он не пострадает, если подпишет.
— Ты говорил, что таблетки нужны только для того, чтобы он спокойно уснул.
Все услышали.
Ребекка замолчала слишком поздно. Мария закрыла рот ладонью. Виктория схватила меня за руку.
Себастьян бросился к выходу, но у калитки его остановили двое сотрудников службы безопасности. Не полиция. Мои люди, которых он не успел заменить: главный бухгалтер и директор филиала.
— Мы видели переводы, — сказал бухгалтер. — И больше не будем делать вид, что не видим.
Себастьян посмотрел на меня.
— Ты всё потеряешь без меня.
— Возможно.
Я забрал у него журнал.
— Но не стану терять дочь, чтобы сохранить компанию.
Ребекка стояла возле стола, сжимая бокал. Я подошёл к ней, но не коснулся.
— Почему ты не сказала мне, что Виктория писала?
Она ответила не сразу.
— Потому что в первой записке она написала: «Папа, я скучаю». Я испугалась, что ты прочтёшь её и поймёшь, как мало я значу рядом с тобой.
Виктория усмехнулась сквозь слёзы.
— Поэтому ты решила сделать так, чтобы мы оба исчезли?
Ребекка закрыла глаза.
— Я думала, что смогу всё исправить.
— Ты могла просто открыть дверь и отдать мне письма, — сказал я.
Эти слова оказались тяжелее крика.
Никто не ответил.
Я взял Викторию за плечо.
— Мы уезжаем.
Она покачала головой.
— Не в гостиницу. Я хочу забрать коробку Марии.
Мы вернулись наверх. В комнате дочери всё осталось так, как было: две сумки, клетчатая кружка, раскрытая тетрадь. Я положил в коробку письма и золотой браслет моей матери.
— Браслет был твоей бабушки, — сказал я.
— Мама сказала, что ты не хотел его мне отдавать.
— Я даже не знал, что она его взяла.
Виктория долго смотрела на браслет, потом застегнула его на запястье.
— Он слишком большой.
— Значит, пока придётся носить осторожно.
Она впервые за вечер улыбнулась. Совсем немного.
Внизу Ребекка ждала у лестницы. Себастьян уже ушёл с сотрудниками в кабинет, где его ждали книги счетов и объяснения перед советом директоров. Компания не досталась ему: совет отменил передачу акций, а документы Лусии сделали сделку недействительной. Ребекка отказалась от своей доли в пользу Виктории, но это не вернуло того, что было разрушено.
— Я не прошу прощения, — сказала она.
Виктория остановилась.
— Почему?
— Потому что не имею права требовать, чтобы ты простила меня. Я только подпишу всё, что нужно, и уеду из дома.
Я ожидал слёз, обвинений, попытки задержать нас. Но Ребекка достала из кармана ключ от старого кабинета и положила его на перила.
— Там ещё одна коробка, — сказала она. — Я не смогла выбросить её.
Мы вошли в кабинет вместе. В нижнем ящике стола лежали письма Виктории за последние пять лет. Каждое было вскрыто, но ни одно не исчезло.
Я развернул последнее.
«Папа, если ты когда-нибудь узнаешь, что я пыталась говорить, не думай, будто я тебя ненавижу».
Я передал лист дочери.
— Я прочту его вслух, — сказала она.
— Если захочешь.
Она подняла глаза.
— Я хочу, чтобы ты слушал.
Мы сели рядом прямо на ковёр. За стеной спорили бухгалтеры, в саду остывали бокалы, а на кухне Мария складывала в коробку разбросанные рисунки.
Виктория читала медленно. Иногда останавливалась. Иногда я отвечал, хотя вопрос был написан много лет назад.
Лусия и Энцо ждали в коридоре. Аурелио держал фотографию разорванной страницы. Никто не торопил нас.
Когда Виктория закончила, она сняла с запястья браслет и протянула мне.
— Не хочу хранить его как доказательство.
— Тогда зачем он тебе?
Она снова застегнула его на руке.
— Чтобы помнить, что некоторые вещи всё-таки доходят до адресата.
Я посмотрел на её тетрадь. На последней странице она дописала новую строку. Не обвинение. Не дату. Только два слова.
«Папа слушал».
И в пустом доме, где столько лет чужие руки прятали письма, моя дочь наконец произнесла: «Не уходи, пока я не закончу».
Пропустили начало?