ЧАСТЬ 4
Мы приехали в родильное отделение через двадцать минут.
Мариану везли по коридору на каталке. Её пальцы судорожно сжимали мою ладонь, а на запястье белела полоска от повязки.
— Не отдавай ему ребёнка, — прошептала она.
— Кому?
— Я не знаю. Кармен называла его доктором Эстебаном.
В приёмном покое пахло спиртом и горячим металлом. На стойке лежала папка с красной наклейкой. Медсестра, увидев нас, сразу поднялась.
— Вы Хулиан Салас?
— Да.
— Нам звонили из частного центра. Сказали, что ваша жена опасна для себя и ребёнка, а вы согласились на временную передачу младенца после родов.
Я посмотрел на Мариану.
Она зажмурилась.
— Я никогда ничего не подписывал.
— Мы тоже это проверяем, — сказала медсестра. — Но человек, который звонил, уже здесь.
Из коридора вышел мужчина лет пятидесяти в светлом халате. На груди у него висел бейдж, но фамилия была прикрыта пальцами.
— Господин Салас? — спросил он. — Ваша мать предупредила нас о тяжёлом психическом состоянии супруги.
— Вы доктор Эстебан?
Он замер на полшага.
— Я консультант центра.
— Почему вы оформляли документы на моего ребёнка?
— Не драматизируйте. Мы действовали в интересах младенца.
— Кто дал вам право?
Он поправил манжету. На ней виднелось коричневое пятно, похожее на засохшую кровь.
— Ваша мать предоставила заключение врача.
— Поддельное заключение, — сказала сотрудница службы защиты семьи, вошедшая следом. — Мы уже связались с клиникой. Врач с таким именем там не работает.
Эстебан отступил.
— Я не отвечаю за подписи Кармен.
— Но отвечаете за деньги, — произнес Рамон.
Я даже не заметил, что он приехал вместе с нами. В руке сосед держал прозрачный пакет. Внутри лежала записная книжка Кармен, найденная им под лестницей.
На одной странице были даты визитов, суммы и короткие пометки. Напротив имени Эстебана стояло: «После родов — передать младенца. Хулиану сказать, что жена отказалась».
У меня внутри что-то оборвалось.
Кармен хотела не просто наказать Мариану. Она собиралась украсть нашего сына, заставив меня поверить, что жена сама от него отказалась.
Из родильного зала донёсся крик Марианы.
— Хулиан!
Я бросился к двери, но акушерка остановила меня.
— Роды начались. Ждите здесь.
— Она одна!
— Она не одна. Мы рядом.
Эстебан попытался уйти. Сотрудница службы защиты семьи встала перед ним.
— Останьтесь. Нам нужно задать вам вопросы.
— Вы не можете меня задерживать.
— Тогда не уходите добровольно. Камеры уже зафиксировали ваш разговор с Кармен.
Он побледнел, но спорить больше не стал.
Через час Мариана родила мальчика.
Мне разрешили войти. Она лежала измученная, с влажными прядями на висках, и держала крошечный свёрток у груди. Сын тихо сопел, цепляясь пальцами за край пелёнки.
Я не сразу осознал, что плачу.
— Он похож на тебя, — сказала Мариана.
— Нет. Он похож на нас.
Она посмотрела на меня долго и тяжело.
— Ты ведь тоже мне не верил.
Эти слова были страшнее крика.
Я сел рядом с кроватью.
— Я позволил её словам поселиться у себя в голове. Я увидел твою боль и всё равно спросил, кого ты скрываешь. Мне нечем это оправдать.
Мариана отвернулась к ребёнку.
— Мне нужно время.
— Я знаю.
— И я больше не хочу жить в той квартире.
— Мы не вернёмся туда.
— Не обещай то, чего не можешь сделать.
Я достал из кармана единственную вещь, которую успел забрать перед отъездом: металлическую булавку-звезду Кармен. Её передали мне как вещественное доказательство после того, как нашли на полу спальни. Я положил булавку на подоконник, подальше от кровати.
— Я могу сделать другое, — сказал я. — Могу каждый день подтверждать, что ты в безопасности. Без громких клятв.
Мариана посмотрела на булавку, потом на меня.
— Тогда начни с того, что скажешь правду врачу.
Я кивнул и вышел в коридор.
Кармен сидела на металлическом стуле под присмотром сотрудницы. На ней больше не было пальто. Без него она казалась маленькой, почти хрупкой. Но я уже знал: хрупкость не всегда означает невиновность.
Она подняла глаза.
— Покажи мне ребёнка.
— Нет.
— Я его бабушка.
— Бабушка не ломает беременной женщине ноги.
Кармен вцепилась в край стула.
— Я хотела, чтобы он был со мной. Ты всё время выбирал её. Она забрала тебя.
— Ты сама оттолкнула меня.
— Я просто хотела семью.
— Семью нельзя построить на страхе.
Она заплакала, но я не подошёл. В её слезах могло быть раскаяние, а могла быть очередная попытка вернуть власть. Я не обязан был решать это в коридоре родильного отделения.
Сотрудница забрала у неё телефон. На экране остались десятки сообщений Эстебану и одно непрочитанное от меня, отправленное ещё утром: «Мама, я всё знаю».
Она успела ответить только одним словом: «Поздно».
Но поздно было не для Марианы.
Поздно было для прежней Кармен, которая могла войти в нашу квартиру без стука, говорить моим голосом и распоряжаться будущим моего ребёнка.
На рассвете я вернулся в палату. Мариана спала, положив ладонь на спину сына. Мальчик дышал неровно, будто уже спорил с целым миром.
Я взял со стола чистый лист и написал заявление для врачей: «Мариана не отказывалась от ребёнка. Она была жертвой насилия. Я не соглашался на передачу младенца».
Поставил подпись.
Потом отнёс лист медсестре и попросил прикрепить его к медицинской карте.
Когда я вернулся, Мариана уже не спала.
— Что ты написал? — спросила она.
— Правду.
Она молча протянула мне сына.
Я взял его осторожно, словно держал не ребёнка, а обещание, которое нельзя произнести вслух.
За стеклом коридора Кармен увели, а её булавка-звезда осталась на подоконнике, холодная и бесполезная.
Мариана коснулась пальца малыша и сказала:
— Назовём его Томасом. Он должен знать, что его мама выжила.
Я посмотрел на маленькую ладонь, сомкнувшуюся вокруг её пальца.
— И что его отец наконец увидел, кто стоял рядом с ним.
Пропустили начало?
