ЧАСТЬ 4
Директор закончил разговор и положил телефон на стол так осторожно, словно тот мог взорваться.
— Кто свидетель? — спросила я.
— Финансовый управляющий фонда. Говард Пайк.
Натан выпрямился. В его глазах впервые за весь день появилась надежда.
— Вот видите? — сказал он. — Всё это месть. Мара годами не могла смириться с тем, что я ушёл.
Эли шагнул к столу.
— Вы ушли от неё или от нас?
Натан не ответил.
Престон стоял у стены, прижимая ладонь к груди. Его медаль, ещё час назад казавшаяся символом победы, теперь тянула воротник вниз.
— Нам нужно пройти в комнату совета, — сказал директор. — Немедленно.
В маленьком зале за сценой пахло пылью, кофе и горячими проводами. За овальным столом сидели шестеро членов попечительского совета. Говард Пайк устроился между ними, в безупречном костюме и с папкой на коленях.
Он даже не посмотрел на Лидию.
— Доктор Эллис получила доступ к архиву в семь часов двенадцать минут, — заявил он. — После этого появились документы, компрометирующие мистера Кроу.
— Где журнал доступа? — спросила я.
— В архиве.
— Покажите.
Говард улыбнулся.
— Он повреждён.
Натан наклонился к совету.
— Мара всегда умела превращать личные обиды в профессиональные обвинения. Её сыновья появились здесь вместе с ней не случайно.
Итан резко поднял голову.
— Мы появились здесь, потому что прошли отбор.
— Ты ничего не знаешь о взрослых делах.
— Знаю, что ваш пропуск открывал служебную дверь в два часа ночи.
Говард повернул к нему лицо.
— Откуда у мальчика эта информация?
Итан вынул из кармана маленький электронный прибор размером с зажигалку.
— Мы собирали данные о безопасности здания для конкурсного проекта. Система сохранила время срабатывания замка и номер пропуска.
Он положил прибор на стол.
Я посмотрела на него и поняла, почему близнецы так уверенно держались весь день. Они не пришли за признанием отца. Они пришли проверить систему, которая считала их невидимыми.
— Номер пропуска принадлежит Говарду Пайку, — сказал Эли. — А не Натану.
Говард резко встал.
— Это невозможно.
— Возможно, — ответил Итан. — Данные защищены контрольной подписью университета.
Натан повернулся к финансовому управляющему.
— Ты говорил, что всё удалил.
Слова повисли над столом.
Говард побледнел.
— Я… не это имел в виду.
Лидия открыла папку и достала ещё один документ.
— Натан не был главным. Он хотел купить для Престона победу, но деньги шли не из его фонда. Говард переводил их через счета школьных грантов, а Натан подписывал распоряжения. Когда Мара начала проверку, они решили свалить всё на неё.
Натан посмотрел на Селесту.
— Я делал это ради сына.
— Ради себя, — сказала она. — Ты хотел, чтобы все считали тебя великим отцом.
Престон тихо произнёс:
— Я никогда не просил тебя красть для меня.
Натан шагнул к нему.
— Я дал тебе имя.
— Нет. Ты дал мне свою фамилию, а потом заставил всю жизнь доказывать, что я её достоин.
Эта фраза ударила сильнее любого обвинения. Натан остановился.
Директор объявил, что команда Престона снимается с чемпионата, а материалы направляются в совет университета и финансовую комиссию. Говарду запретили покидать здание до передачи документов. Натан попытался возразить, но члены совета уже отодвинули от него папки и телефоны.
Я смотрела на него и чувствовала не торжество, а усталость. Тринадцать лет я представляла этот момент иначе: думала, что он увидит близнецов, упадёт на колени и поймёт, сколько потерял.
Но он понял только цену собственной лжи.
Селеста сняла с шеи бриллиантовую цепочку и положила её на стол.
— Она куплена из денег фонда? — спросила я.
Говард промолчал.
— Натан?
Он закрыл глаза.
Селеста повернулась к нему.
— Я ухожу. Не потому, что Мара победила. А потому, что рядом с тобой невозможно отличить любовь от сделки.
Она сняла с пальца обручальное кольцо и оставила его рядом с цепочкой.
Престон подошёл к близнецам в коридоре. За стеной журналисты уже выкрикивали вопросы, но он их не слышал.
— Вы знали, кто я? — спросил он.
— Да, — ответил Эли.
— И всё равно выступили против меня?
Итан покачал головой.
— Мы выступили против того, что сделали за твоей спиной.
Престон посмотрел на меня.
— Вы правда моя мать?
— Нет, — мягко сказала я. — Но я знаю, каково это — когда взрослые используют ребёнка для своей войны.
Он опустил взгляд на медаль и снял её с груди.
— Можно я отдам её команде, которая выиграет честно?
— Решать тебе, — ответила я. — Только не отдавай то, что заработал сам.
Он кивнул и впервые за день расправил плечи.
Вечером в пустом тренировочном зале Эли и Итан получили специальную награду за проект о защите конкурсных систем. Их команда не заняла первое место — чемпионат отменили, результаты отправили на пересмотр, — но университет предложил им грант и место в исследовательской лаборатории.
Натан ждал у выхода.
На нём уже не было дорогих часов. Ремешок лежал в его ладони, смятый и бесполезный.
— Я хочу поговорить с мальчиками, — сказал он.
— Сначала спроси их.
Он повернулся к близнецам.
— Можно?
Эли долго смотрел на него.
— Пятнадцать минут.
— Я согласен.
Итан добавил:
— Без обещаний, без денег и без рассказов журналистам.
Натан кивнул.
— Без этого.
Я отошла к стене, оставив их втроём у таблицы с задачами. Натан говорил тихо. Иногда близнецы отвечали. Иногда он записывал что-то в блокнот, потому что впервые не пытался перекричать их.
Когда время закончилось, Эли вернулся ко мне.
— Мы не простили его, — сказал он.
— Я знаю.
— Но он спросил, что мы любим. И слушал.
Итан достал из кармана мою латунную скобу, которую я утром отцепила от сумки.
— Я хочу сделать для него такую же, — сказал он. — Только не как подарок. Пусть сам заработает.
Я посмотрела на него.
— Это уже ваше решение.
За стеклянной стеной Престон стоял рядом с матерью, а Натан держал в руках пустой блокнот. На первой странице он написал два имени, которые тринадцать лет не произносил вслух.
Эли и Итан.
Потом поднял голову и спросил:
— С чего начать?
Итан ответил:
— С правды о том, почему ты ушёл.
Натан сжал карандаш, и грифель сломался прямо над строкой с их именами.
Пропустили начало?
