ЧАСТЬ 4
— Её имя — Эвелин Кросс, — сказала Марта Вейл.
Я не сразу поняла смысл этих слов.
Натаниэль стоял у каменного стола, держа карточку моей матери. В другой руке у него был телефон, который всё ещё светился оборванным разговором с Виктором Холлом.
— Вы сказали, что она умерла, — произнес он.
— Так мне велели говорить.
— Кто?
Марта посмотрела на меня.
— Ваша мать.
Она развернула последний свёрток. Внутри лежала нотариальная копия письма и адрес небольшого дома в соседнем округе. На конверте была приклеена фотография женщины с короткими седыми волосами.
Я узнала её не по лицу.
По кулону на шее.
Мама носила его на всех фотографиях, которые у меня остались. Маленькая медная ласточка, потемневшая у крыла.
— Она жива, — прошептал Натаниэль.
— Жива, — сказала Вейл. — Но после инсульта почти не говорит. Она попросила меня дождаться, пока Виктор начнёт продажу фонда. Тогда документы должны были попасть к вам.
— Почему вы прятали их двадцать семь лет?
Вейл опустилась на стул. Трость упала на пол и покатилась под шкаф.
— Потому что в ту ночь я выбрала страх. Я закрыла дверь, когда ваш отец приказал не выпускать никого из кухни. Внутри была Эвелин и Марта Беннетт. Ваша мать выбила окно, но получила ожог. Марта вывела её через служебный коридор. А я потом подписала ложное заявление.
Я смотрела на неё и не могла вдохнуть.
— Моя мать спасла вашу мать?
— Да.
— А потом вы позволили всем думать, что она воровка?
— Я была трусихой.
Эли дёрнул меня за рукав.
— Мама, у Натана кровь.
Я посмотрела на его руку. Острый край разбитого стакана рассёк кожу у большого пальца. Я достала из кармана маленький тканевый мешочек с аптечкой и подошла к нему.
— Можно?
Он взглянул на мои пальцы.
Раньше он отступил бы. Я видела это в его плечах, в сжатой челюсти, в том, как он дышал через нос.
— Можно, — сказал он.
Я промыла порез и перевязала его полоской марли. Он не отдёрнул руку.
— Виктор хочет продать фонд, — сказала я. — Значит, документы нужны ему до утра.
— Не только документы, — ответил Натаниэль. — Ему нужно, чтобы я выглядел неспособным подписывать решения. Если он получит справку от психиатра, совет директоров передаст ему управление.
— А вы действительно не способны?
Он усмехнулся, но без веселья.
— Я могу вести переговоры по шесть часов. Могу помнить каждую цифру в отчёте. Но не могу спокойно находиться в толпе, переносить случайные прикосновения и есть пищу, если не знаю, кто её готовил.
— Это не делает вас слабым.
— Моему отцу делало.
Вейл подняла с пола трость.
— Виктор ждёт вас в главном кабинете. Он уверен, что вы испугаетесь скандала.
— Я испугаюсь, — сказал Натаниэль. — Но подпись не поставлю.
Мы поднялись наверх. В кабинете горела одна лампа. Виктор Холл стоял у стола, рядом с ним лежал договор на продажу фонда. Ему было около пятидесяти, и даже в полночь его галстук сидел идеально.
— Клэр, — сказал он. — Я предупреждал агентство не присылать сюда вашу мать.
У меня свело живот.
— Вы знали, кто я?
— Конечно. Ваш муж когда-то работал бухгалтером фонда. Он нашёл старые переводы и собирался говорить. Потом погиб в аварии.
— Вы устроили аварию?
— Не задавайте вопросов, на которые не готовы услышать ответ.
Натаниэль встал напротив него.
— Ты перевёл деньги фонда на счета компании моего отца.
— Ваш отец подписывал документы.
— А потом подделал подпись моей матери.
— Она была мёртва для этого дома ещё до пожара.
Виктор осёкся. Сам понял, что сказал лишнее.
Марта Вейл вынула из сумки нотариальные бумаги.
— Вы только что признали, что знали о пожаре.
Виктор резко повернулся к ней.
— Вы старуха, которая слишком долго держалась за чужую вину.
— А вы человек, который сегодня потеряет не деньги, а имя.
Натаниэль взял договор и разорвал его пополам. Затем ещё раз.
— Я созываю совет утром.
— У вас нет права.
— У меня есть право владельца.
— После медицинского заключения — нет.
Натаниэль открыл папку, которую всё это время держал под мышкой. Внутри лежал не рецепт и не письмо. Там были банковские выписки, собранные им самим за последние три месяца.
— Я знал, что деньги исчезают, — сказал он. — Не знал только, кто сидит за переводами.
Виктор рванулся к папке.
Эли неожиданно хлопнул ладонью по столу.
— Не трогайте линии!
Виктор замер. Мальчик указал на схему переводов.
— Здесь линия тоже не заканчивается. Она идёт сюда.
Он ткнул пальцем в номер счёта, спрятанный в сноске.
Натаниэль наклонился над бумагой. Лицо его изменилось.
— Это счёт фонда моей матери.
— Он закрыт двадцать семь лет назад, — бросил Виктор.
— Нет. Он действующий.
Марта достала телефон и позвонила нотариусу. Через десять минут тот подтвердил: счёт действительно существовал, а все перечисления с него уходили на благотворительный проект имени Эвелин Кросс. Последним получателем была клиника, где сейчас жила моя мать.
Виктор понял, что схема развалилась не из-за признания и не из-за бумаг.
Его выдал страх.
Он бросился к выходу, но Натаниэль не стал его удерживать. Он просто сказал:
— Бегите. Только не забудьте, что камеры в доме записывают каждую ночь, кроме тех, когда вы сами отключали систему.
Виктор остановился.
— Вы блефуете.
— Нет. Я ждал, когда вы сами назовёте пожар.
Утром совет директоров собрался в библиотеке. Натаниэль положил перед всеми документы, выписки и письмо моей матери. Марта Вейл рассказала правду при каждом свидетеле. Виктор пытался перебить её, обвинял меня, называл Эли больным ребёнком, но каждый новый крик только показывал, чего он боялся.
Совет отстранил его от управления и заморозил продажу фонда. Деньги вернули на счёт клиники, а расследование смерти моего мужа передали тем, кто занимался финансовыми преступлениями. Натаниэль не стал прятаться за семейным именем. Он сам подписал заявление против управляющего и против старых документов своего отца.
Потом мы поехали к Эвелин.
Она лежала у окна в маленькой комнате, среди горшков с лавандой. Увидев Натана, женщина долго не двигалась.
Он сел рядом, но не прикоснулся к ней.
— Я думал, вы бросили меня, — сказал он.
Эвелин с трудом подняла руку. Пальцы дрожали. Она коснулась его щеки и произнесла первое слово за весь день:
— Прости.
Натаниэль закрыл глаза.
— Я не знаю, как это исправить.
Она показала на меня.
— Клэр.
— Она моя дочь, — сказал он. — Я знаю.
Я достала из сумки жестяную коробку с лимонами. Натаниэль хотел оставить её в особняке, но я забрала коробку с собой.
— Мама хранила вторую половину рецепта, — сказала я. — Там было написано, что блины нельзя подавать одному человеку.
Эли забрался на стул.
— Тогда надо сделать ещё.
Мы вернулись на кухню перед полуднем. Натаниэль сам достал муку. Сначала просеивал её слишком долго, проверял каждую крупинку, раскладывал приборы по линейке.
Я не торопила его.
Он разбил яйцо, и скорлупа треснула неровно. Натаниэль посмотрел на меня, ожидая замечания.
— Ничего страшного, — сказала я.
Он кивнул.
Когда первый блин подрумянился, Эли положил на тарелку три ягоды, не смешивая их с сиропом.
— Вот так правильно, — сказал он.
Натаниэль отломил кусочек, потом протянул вилку Эли.
Мальчик попробовал первым.
— Не предал, — объявил он.
Натаниэль рассмеялся. Тихо, неловко, будто звук давно не пользовался этим домом.
Я посмотрела на него.
— Вы всё ещё хотите, чтобы я не разговаривала без необходимости?
Он вытер с пальца каплю теста и впервые сам коснулся моей руки.
— Нет, Клэр. Теперь расскажите мне всё, что помните о своей матери.
На столе остывали блины, а рядом с тарелкой лежал её рецепт — с последней строкой, которую мы раньше не замечали: «Если тесто рвётся, добавьте времени, а не силы».
