ЧАСТЬ 4
…Я приехал в клинику через семь минут.
Дождь бил по лобовому стеклу, а в голове крутилась одна мысль: отец умер, не сказав мне правду, и оставил после себя ловушку, которую Томас шесть лет превращал в оружие.
У палаты стоял мужчина в дорогом костюме. Я узнал его сразу. Ричард Коул, управляющий семейным фондом, человек, которому отец доверял больше, чем собственным детям.
Он держал кожаную папку.
— Вы Даниэль Эшфорд?
— Да.
— Мне жаль, что встреча началась так. Но я обязан исполнить распоряжение вашего отца.
— Где Ханна?
— В палате. Под наблюдением врача.
— А мои сыновья?
— В охраняемой комнате на первом этаже. Томас уже пытался получить к ним доступ.
Я схватился за спинку металлического стула. Она врезалась в ладонь.
— Что в доверенности?
Ричард открыл папку.
— Если Ханна сочтёт вас неспособным принять ответственность за детей, временное управление их долей фонда передаётся доверенному лицу вашего отца.
— Моему брату?
— Нет.
Ричард поднял взгляд.
— Мне.
Я не ожидал этого.
— Вы работали с Томасом.
— Работал. И долго считал, что защищаю компанию от семейного скандала. Но месяц назад нашёл второй экземпляр распоряжения.
Он достал лист с нотариальной печатью.
— Отец изменил условие. Если Томас попытается скрыть существование детей или перехватить письма, он автоматически теряет право распоряжаться семейными активами. Контроль переходит не мне, а детям через независимый фонд.
— Почему вы не сказали мне раньше?
Ричард сжал папку.
— Потому что Томас держал у себя доказательство, будто ваш отец подписал распоряжение под давлением. Я боялся, что из-за меня фонд рассыплется, а рабочие потеряют всё.
Из палаты донёсся хриплый голос.
— Даниэль?
Я вошёл.
Ханна лежала под тонким одеялом. На виске темнела повязка, губы были сухими, но глаза остались прежними — зелёными, с золотом вокруг зрачков.
Она посмотрела на меня и заплакала беззвучно.
— Ты всё-таки пришёл.
Я сел рядом, не касаясь её руки.
— Почему ты не рассказала мне сама?
— Я пыталась. Шесть лет.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь самого страшного. Томас пришёл ко мне не один. С ним был твой отец.
Я почувствовал, как стул подо мной качнулся.
— Отец знал о детях?
— Он знал с самого начала. Томас убедил его, что ты разрушишь компанию, если уйдёшь из совета ради семьи. А потом выяснилось, что отец сам подписал первые распоряжения о переводе денег. Он хотел вернуть их, но уже боялся Томаса.
— Почему ты молчала после его смерти?
Ханна отвернулась к стене.
— Потому что Томас показал фотографию Илая у школы. Он сказал, что один звонок — и дети исчезнут. Я уехала в другой город, меняла адреса, работала ночами. Но письма продолжала отправлять.
Я накрыл её пальцы своими.
— Ты могла позвонить в полицию.
— Могла. Но у меня не было денег, документов и уверенности, что ты не поверишь своей семье. Я слишком хорошо помнила, как ты смотрел на меня в день отъезда.
Эта фраза оказалась больнее всего.
В коридоре раздались быстрые шаги.
Томас вошёл вместе с двумя сотрудниками охраны клиники.
— Даниэль, отойди от неё. Ханна находится под воздействием лекарств и не может принимать решения.
Ричард встал между нами.
— Решение уже принято. Она подписала заявление перед врачом и свидетелем.
— Это ничего не значит, — процедил Томас. — У меня есть доверенность от отца.
— У вас была, — ответил Ричард. — До момента, когда вы уничтожили письмо в архиве.
Томас замер.
— Ты не можешь доказать, что это сделал я.
Элеонор появилась в дверях вместе с Виктором.
— Могу, — сказала она. — Я видела, как вы разрывали копию. И слышала, что вы сказали Даниэлю.
— Вы солжёте ради денег.
— Я шесть лет лгала ради страха. Сегодня мне уже нечего терять.
Томас повернулся ко мне.
— Ты правда собираешься поверить им? Мне? Или этой женщине, которая бросила тебя с двумя детьми?
Ханна попыталась сесть. Я помог ей приподняться.
— Я не бросала его, — сказала она. — Я оставляла ему путь. Каждый месяц.
Томас рассмеялся.
— Тебе нужен был его капитал.
— Тогда почему я не забрала ни одной монеты из фонда? — спросила Ханна.
Он не ответил.
Ричард положил на стол банковскую выписку.
— Потому что все деньги, которые вы переводили через подставные фирмы, возвращались на счёт, открытый на имя Виктора. Ханна передала ему документы, чтобы он мог сохранить их до встречи с Даниэлем.
Я посмотрел на Виктора.
— Ты знал всё это и молчал?
— Я защищал её и мальчиков. Но сегодня утром получил письмо от нотариуса. Если вы признаете детей, фонд автоматически разблокируется и начнётся независимая проверка.
Томас отступил к стене.
— Вы не понимаете. Я спасал компанию.
— Нет, — сказал я. — Ты спасал своё место в ней.
Он ударил ладонью по столу.
— Я двадцать лет работал рядом с отцом! А ты пришёл после университета, получил его доверие и решил, что всё принадлежит тебе!
— Мне ничего не принадлежало. Даже письма, которые мне писала Ханна.
Томас посмотрел на меня, и в его лице наконец проступило не раскаяние, а страх перед тем, что больше нельзя спрятать.
Виктор передал Ричарду папку.
— Здесь все переводы, подписи и почтовые квитанции. Но есть ещё один документ.
Он достал тонкий лист из внутреннего кармана.
— Завещательная записка вашего отца.
Я прочитал её стоя.
Отец писал, что Томас не должен знать о существовании этого листа. Он признавал, что позволил сыну управлять корреспонденцией, потому что надеялся удержать семью от скандала. И оставлял мне не компанию, а право выбрать: сохранить её под прежним названием или продать долю и создать отдельный фонд для Илая и Ноя.
Внизу была приписка, сделанная дрожащей рукой:
«Не отдавай детям то, что разрушило их мать. Отдай им возможность самим решить, кем быть».
Я перечитал строку дважды.
Ханна смотрела на меня.
— Что ты сделаешь?
Я закрыл папку.
— Продам контрольный пакет. Компанию нельзя оставлять людям, которые считают семью собственностью.
Ричард кивнул.
— Это займёт время.
— Пусть. Рабочие получат свои места и новые доли. А фонд будет управляться не мной, а независимыми попечителями до совершеннолетия мальчиков.
Томас резко выпрямился.
— Ты отдашь всё чужим людям?
— Нет. Я верну детям то, что ты пытался украсть у них ещё до их рождения.
Он хотел ответить, но в коридоре появилась Лорен. Рядом стояли Илай и Ной. Ной всё ещё держал лисёнка, только теперь игрушка была перевязана чистой белой лентой.
Илай остановился передо мной.
— Мама сказала, ты решил, что мы будем жить с тобой.
Я присел рядом.
— Если вы захотите.
— А если мы не захотим?
Я посмотрел на Ханну.
— Тогда я буду приходить. Столько, сколько понадобится.
Илай долго изучал моё лицо.
— У тебя правда такие же глаза?
— Похоже на то.
Ной протянул мне лисёнка.
— Подержи. Он боится больницы.
Я взял игрушку. От старой шерсти пахло мятным мылом и поездом.
Томас стоял у стены, пока Ричард объяснял охране, что ему запрещено приближаться к детям и документам фонда. Он не кричал. Просто смотрел на папку, в которой исчезала его власть.
Ханна попыталась спустить ноги с кровати.
— Не торопись, — сказал я.
— Я торопилась шесть лет.
— Теперь можно медленнее.
Она впервые улыбнулась, но улыбка тут же дрогнула от боли.
— Ты всё ещё злишься?
— Да.
— На меня?
— На всех. На тебя тоже. За то, что ты решила одна нести то, что должен был знать я.
Она опустила глаза.
— Я боялась, что ты не поверишь.
Илай вдруг достал из зелёного рюкзака последний конверт. Тот самый, что мы не успели прочитать в холле. На обороте виднелся отпечаток детского пальца.
— Мама сказала открыть его, когда вы будете рядом, — произнёс он.
Я посмотрел на Ханну.
Она кивнула.
Внутри лежала короткая записка.
«Даниэль, если ты держишь эту бумагу, значит, наши мальчики дошли до тебя. Не обещай им идеальную семью. Просто не заставляй их снова доказывать, что они имеют право быть услышанными».
Я сложил лист и положил его в карман.
— Мама написала, что мы должны что-то доказать? — спросил Илай.
Я посмотрел на обоих сыновей, на Ханну, на лисёнка в своей руке и на человека, который шесть лет решал за всех нас.
— Нет, — ответил я. — Больше ничего доказывать не нужно.
Ной забрал у меня игрушку, прижал её к груди и тихо сказал:
— Тогда завтра мы расскажем тебе про кораблик на рюкзаке.
Илай поправил ремень, на котором блеснула маленькая металлическая пряжка.
— Но сначала ты расскажешь, почему у тебя глаза такие же.
Я улыбнулся сквозь слёзы.
— Это долгая история.
— У нас есть время, папа.
В его голосе это слово прозвучало не как вопрос, а как место, которое мне наконец позволили занять.
Пропустили начало?
