ЧАСТЬ 4
Женщина поднялась на террасу, не оглядываясь на гостей. Ей было около пятидесяти, на плечах висело тёмное пальто, а в руке звенела связка ключей с маленьким медным якорем.
Я узнал её не сразу.
Потом увидел глаза.
— Марина? — спросил я.
Она остановилась передо мной.
— Я была соседкой Ребекки в последние месяцы. И должна была прийти раньше.
Бренда отшатнулась.
— Ты не имеешь права здесь находиться.
— А ты не имела права прятать девочку в прачечной.
Ханна выглянула из-за моего локтя. Марина присела, чтобы оказаться с ней на одном уровне.
— Твоя мама просила меня передать тебе кое-что, если Крис когда-нибудь решит жениться.
— Что? — тихо спросила Ханна.
Марина подняла связку ключей.
— Ключ от её мастерской. Не от квартиры. От маленькой комнаты в старом доме возле вокзала.
Я нахмурился.
— У Ребекки не было мастерской.
— Была. Она никому не рассказывала, потому что собирала там вещи для Ханны. Письма, фотографии, записи о каждом дне, когда вы были вместе. Она боялась, что болезнь отнимет у неё время.
Бренда закрыла лицо ладонью.
— Я пыталась сохранить всё это.
— Ты пыталась уничтожить то, что не могла контролировать, — ответила Марина.
Мартин усмехнулся и поставил папку на стол.
— Очень трогательно. Но документы всё равно настоящие.
— Не все, — сказала Марина.
Она вынула из кармана сложенный лист и передала его Элене.
— Ребекка оставила нотариальное распоряжение. Квартира и накопления принадлежат Ханне до её совершеннолетия. Никто не может продать их, даже её отец, если не докажет, что деньги нужны на лечение ребёнка.
Я посмотрел на Мартину.
— Ты знал об этом?
— Знал, но доверенность всё меняет.
— Поддельная доверенность ничего не меняет.
Элена провела пальцем по строке.
— Здесь указано, что подпись должна быть поставлена при личном присутствии нотариуса. Кристофер сегодня в гостинице не встречался с нотариусом.
Мартин резко схватил папку.
— Вы ничего не понимаете.
— Мы понимаем достаточно, — сказала Патриция. — Ты использовал Бренду, а она использовала свадьбу, чтобы добраться до денег Ханны.
Бренда подняла глаза.
— Я не хотела денег для себя.
— Ты хотела, чтобы я выбрал тебя вместо дочери, — сказал я.
Она сжала букет. Из него выпала белая ромашка и легла на мокрый камень.
— Я хотела, чтобы у меня была семья, Крис. Каждый раз, когда ты смотрел на Ханну, ты видел Ребекку. Каждый раз, когда она рассказывала о матери, я чувствовала себя чужой в собственной жизни.
— И поэтому ты решила сделать чужой мою дочь?
Бренда не ответила.
Мартин рванулся к выходу, но Элена встала перед ним.
— Охрана уже вызвана.
— Ты думаешь, это закончится для меня хорошо? — крикнул он.
— Нет, — сказала Бренда.
Она сама забрала у него папку и разорвала доверенность пополам. Потом ещё раз. Бумага рассыпалась на столе белыми клочьями.
Мартин уставился на сестру.
— Ты пожалеешь.
— Я уже жалею. Но не о том, что разорвала бумагу.
Охранники увели его в сторону служебного входа. Я не стал превращать террасу в зал разбирательств. Достаточно было того, что все услышали главное.
Бренда подошла ко мне.
— Я могу объяснить Ханне.
Я посмотрел на дочь. Она держала свою корзинку обеими руками, словно защищала последние уцелевшие цветы.
— Объясни ей сама. Но сначала скажи правду без оправданий.
Бренда опустилась перед Ханной на колени.
— Я сказала тебе, что ты мешаешь нашей семье. Это было неправильно. Ты не мешала. Я сама испугалась, что никогда не стану для Кристофера достаточно важной.
— Поэтому ты заперла меня?
— Да.
— И хотела отправить далеко?
— Да.
Ханна долго смотрела на неё.
— Я не хочу, чтобы ты была моей мамой. Мама у меня уже есть. Но ты могла бы хотя бы не врать.
Бренда зажмурилась, будто эти слова оказались тяжелее крика.
Я вызвал такси для Бренды и попросил Патрицию отвезти Ханну в комнату. Сам остался на террасе, где через несколько минут должна была начаться свадьба.
Священник снял с арки венок. Гости молча забирали пальто. Никто не спрашивал, почему праздник отменён.
Марина коснулась моего плеча.
— Хочешь увидеть мастерскую Ребекки?
— Сегодня.
Ханна вернулась с маленьким голубым платьем, испачканным лепестками.
— Папа, можно я возьму корзинку?
— Конечно.
— А цветы?
Я посмотрел на дорожку, где ветер разносил ромашки по мокрым плитам.
— Соберём те, которые остались.
В старом доме возле вокзала пахло деревом и сушёной мятой. На полках стояли коробки с датами, аккуратно написанными почерком Ребекки. Ханна открыла первую и нашла там маленькие конверты: «Для Ханны — когда ей исполнится десять», «Когда она впервые разобьёт сердце», «Когда ей понадобится услышать мой голос».
Я сел на пол.
Ребекка знала, что уходит. Но она не оставила нам страх. Она оставила маршрут обратно друг к другу.
В последней коробке лежала записка для меня.
«Крис, если ты читаешь это рядом с Ханной, значит, она выросла достаточно, чтобы понять: любовь не просит выбирать между живыми и теми, кого больше нет. Береги её от людей, которые называют ревность семьёй».
Я не заметил, как Ханна подошла ближе.
— Это от мамы?
— Да.
— Прочитай вслух.
Я прочитал. Голос сорвался на последней строке, и Ханна прислонилась головой к моему плечу.
Через неделю мы вернули гостинице оплату за несостоявшуюся свадьбу. Часть денег я перечислил в приют для детей, чьи родители служили вдали от дома. Не потому, что хотел красиво закрыть историю. Просто Ханна сама сказала, что праздник, который не случился, всё равно может кому-то помочь.
Бренда уехала к тёте в другой город. Перед отъездом она отправила Ханне не письмо с просьбой простить, а коробку с её свадебной корзинкой. Внутри лежали новые ленты и короткая записка: «Я не прошу тебя называть меня семьёй. Я просто возвращаю то, что тебе принадлежит».
Ханна прочитала записку и положила её в коробку к письмам Ребекки.
— Ты её простила? — спросил я.
— Нет, — ответила Ханна. — Но я больше не боюсь, что она решит за меня.
В тот вечер мы сидели в мастерской Ребекки, а Ханна раскладывала лепестки между страницами первого письма. На столе лежал медный ключ Марины, рядом — разорванная доверенность, которую мы сохранили не как память о Бренде, а как доказательство того, насколько близко чужая жадность подошла к детской жизни.
Ханна подняла корзинку.
— Папа, а можно завтра отнести цветы к маминой фотографии?
— Можно.
— И один оставить здесь?
— Для чего?
Она посмотрела на голубую ленту, которой сама перевязала ручку корзинки.
— Чтобы мама знала: я всё-таки дошла до конца дорожки.
И положила у письма Ребекки последний уцелевший лепесток — тот самый, что прилип к её платью за запертой дверью.
Пропустили начало?



