ЧАСТЬ 4
На этот раз звонили из Лансинга. И голос на другом конце сообщил, что Карл собирается выступить перед городским советом уже утром.
— Он хочет объявить, что исследовательский центр удерживает его дочерей против воли, — сказал редактор газеты.
Карл протянул руку к телефону.
— Дайте сюда.
Я заслонила аппарат собой.
— Вы собираетесь снова говорить от нашего имени?
— Я собираюсь вернуть вам нормальную жизнь.
— Вы никогда не знали, что это такое.
Доктор Марш попросил нас остаться в кабинете до приезда представителей центра, но я уже поняла: если мы позволим Карлу сделать следующий шаг, история опять станет его собственностью. Он превратит наши диагнозы в оружие, а материнскую подпись — в доказательство своей заботы.
Уилма достала из конверта небольшой ключ.
— Это от чего? — спросила она.
На ключе висела медная бирка с номером семь. Внутри конверта лежала записка матери и адрес старой кладовой при редакции.
«Там лежит то, что Карл забрал из дома. Я не смогла вернуть это сама. Если вы решитесь, попросите мистера Белла открыть ящик семь».
Сара побледнела.
— Мы должны ехать туда.
Карл усмехнулся.
— Это бессмысленно. Мать была больна и путалась в датах.
— А вы почему так испугались ключа? — спросила я.
Он ничего не ответил.
Через час мы сидели в машине доктора Марша. Вашингтон ещё спал, а мокрый асфальт отражал редкие фонари. Хелен держала ключ обеими руками. Металл оставлял на коже тёмный след.
Редакция в Лансинге находилась в кирпичном здании с узкими окнами. Утром 1958 года там пахло угольной пылью, типографской краской и кофе. Старый мистер Белл встретил нас у лестницы.
— Я ждал вас двадцать семь лет, — сказал он.
— Почему не отдали ящик раньше? — спросила я.
— Карл пригрозил, что обвинит меня в краже. А потом ваша мать попросила молчать. Она думала, что так спасёт вас.
— Она ошиблась, — сказала Уилма.
— Она была одна, — мягко ответил Белл.
Я вставила ключ в замок. Внутри лежали четыре выцветшие ленты, пачка фотографий, квитанции и толстая книга с заломленным корешком. На первой странице рукой Карла были записаны расходы: «Платья. Поездки. Печать. Пожертвования». На последней — суммы, полученные от газеты и страховой компании.
Но главным оказалась не бухгалтерия.
В книге были копии писем отца к редактору. Он просил публиковать истории о нашей слабости, чтобы город продолжал присылать деньги. В одном письме он писал: «Если девочки будут выглядеть слишком здоровыми, интерес угаснет». В другом: «Не упоминайте, что мать хочет прекратить выступления».
Хелен закрыла рот рукой.
— Он делал вид, будто мы умираем.
— Мы действительно могли умереть, — сказала Сара. — Только не от того, что писали в газете.
Доктор Марш читал документы, и с каждым листом его лицо становилось тяжелее.
— Этого достаточно, чтобы пересмотреть всё исследование, — сказал он.
— Пересмотреть? — спросила я. — А что будет с теми годами, которые уже отняли?
Он не стал защищаться.
— Ничего. Я не могу вернуть их.
На городской площади уже собирались люди. Карл стоял у ступеней совета в тёмном костюме, с папкой под мышкой. Перед ним висел старый плакат с нашей младенческой фотографией. Четыре лица, четыре одинаковых белых чепчика. Подпись гласила: «Наше чудо».
Когда мы вышли из машины, толпа зашевелилась.
— Вот они!
— Девочки Морлок!
Карл поднял руку.
— Мои дочери находятся под чужим влиянием, — начал он. — Их используют для нападения на семью и на медицинскую науку. Я прошу город защитить нас.
Я поднялась на ступени.
— Вы просите город защитить не нас, а своё имя.
Он повернулся ко мне.
— Эдна, не устраивай сцену.
— Сцену устраивали вы. Мы просто пришли без костюмов.
Мистер Белл передал документы председателю совета. Газетчики окружили его. Карл попытался вырвать папку, но Белл отступил.
— Я хранил эти бумаги по просьбе вашей жены, — сказал он. — И сегодня больше не буду молчать.
Карл побледнел.
— Ты обещал!
— Я обещал ей, а не тебе.
Председатель совета прочитал первое письмо. Потом второе. На площади стало так тихо, что слышно было, как на флагштоке бьётся плохо закреплённый трос.
— Карл Морлок, — сказал он, — вы подтверждаете, что получали деньги за публикацию сведений о дочерях?
Отец посмотрел на толпу. Он ждал, что люди увидят прежнего героя — бедного служащего, которому город помог ради необычных детей. Но люди смотрели на цифры.
— Я содержал семью, — сказал он.
— Вы содержали свою карьеру, — ответила я.
Тогда случилось то, чего я не ожидала. Карл опустился на ступеньку и достал из кармана латунный свисток.
— Я думал, если вы будете нужны людям, они не бросят нас, — сказал он. — Я был никем. Потом появились вы, и все смотрели только на вас. Я боялся снова стать никем.
Уилма сжала мою руку.
— Поэтому ты сделал нас вещами?
Он поднял глаза.
— Я не знал, как быть отцом.
— Но знал, как быть владельцем.
Эта фраза попала точнее любого обвинения.
Карла отстранили от должности в тот же день. Газета опубликовала документы и признала, что годами печатала материалы без согласия дочерей. Страховая компания закрыла договор, а деньги, которые удалось вернуть, пошли не отцу, а на лечение и содержание четырёх сестёр.
Медицинский центр создал новую комиссию. Она признала, что диагнозы нельзя отменить одним найденным письмом: наши болезни были настоящими, тяжёлыми и разными. Но в отчёт добавили то, чего не было прежде: годы публичного давления, страх перед отцом, лишение выбора и поддельное разрешение на исследование.
Доктор Марш попросил нас подписать новое заявление.
— Вы хотите оставить фамилию Морлок? — спросил он.
Сара сказала, что хочет.
Хелен — что пока не знает.
Уилма выбрала имя, которым её называла мать дома: Вильма с мягким окончанием, без газетной буквы и без общего рекламного образа.
Я оставила Эдну. Не потому, что больница имела право назвать меня. А потому, что имя стало моим, когда я сама произнесла его перед толпой.
Карл получил возможность жить отдельно и небольшую пенсию, но потерял должность, доходы и право распоряжаться нашими историями. Он несколько раз просил встречи. Я согласилась только однажды — в маленькой комнате при центре, где на столе лежал материнский конверт.
— Ты пришла, — сказал он.
— Пришла не как твоя дочь из газетной статьи.
— А как кто?
— Как женщина, чью подпись вы подделали и чью жизнь выдали за свою заслугу.
Он долго смотрел на ключ от ящика.
— Я хотел, чтобы нас не забыли.
— Нас и так не забыли. Вы просто сделали так, чтобы никто не спросил, счастливы ли мы.
Карл попросил прощения. Я не сказала, что простила. Но перед уходом положила на стол его латунный свисток.
— Зачем это?
— Чтобы вы больше не носили его на груди, когда говорите о нас.
В тот вечер мы вернулись в комнату, где хранились наши новые документы. Четыре папки стояли рядом, но впервые на каждой было написано не общее медицинское обозначение, а отдельное имя.
Хелен взяла старую фотографию и перевернула её лицом вниз. На обороте мать когда-то написала карандашом: «Они не чудо. Они мои девочки».
Я провела пальцем по этим словам, а затем убрала фотографию в свою папку.
Снаружи мистер Белл запирал ящик номер семь, где ещё оставались пустые конверты от людей, однажды купивших право смотреть на нас.
Он спросил:
— Что напечатать завтра?
Я ответила:
— Напечатайте четыре имени. И больше ничего за нас не объясняйте.
На первой полосе утром появились четыре строки, и впервые под ними не было фотографии больничного здания.
Пропустили начало?



