ЧАСТЬ 4 — Мой отец выставил нас на глазах у всего города, но после одной фразы врача его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

На этот раз звонили из Лансинга. И голос на другом конце сообщил, что Карл собирается выступить перед городским советом уже утром.

— Он хочет объявить, что исследовательский центр удерживает его дочерей против воли, — сказал редактор газеты.

Карл протянул руку к телефону.

— Дайте сюда.

Я заслонила аппарат собой.

— Вы собираетесь снова говорить от нашего имени?

— Я собираюсь вернуть вам нормальную жизнь.

— Вы никогда не знали, что это такое.

Доктор Марш попросил нас остаться в кабинете до приезда представителей центра, но я уже поняла: если мы позволим Карлу сделать следующий шаг, история опять станет его собственностью. Он превратит наши диагнозы в оружие, а материнскую подпись — в доказательство своей заботы.

Уилма достала из конверта небольшой ключ.

— Это от чего? — спросила она.

На ключе висела медная бирка с номером семь. Внутри конверта лежала записка матери и адрес старой кладовой при редакции.

«Там лежит то, что Карл забрал из дома. Я не смогла вернуть это сама. Если вы решитесь, попросите мистера Белла открыть ящик семь».

Сара побледнела.

— Мы должны ехать туда.

Карл усмехнулся.

— Это бессмысленно. Мать была больна и путалась в датах.

— А вы почему так испугались ключа? — спросила я.

Он ничего не ответил.

Через час мы сидели в машине доктора Марша. Вашингтон ещё спал, а мокрый асфальт отражал редкие фонари. Хелен держала ключ обеими руками. Металл оставлял на коже тёмный след.

Редакция в Лансинге находилась в кирпичном здании с узкими окнами. Утром 1958 года там пахло угольной пылью, типографской краской и кофе. Старый мистер Белл встретил нас у лестницы.

— Я ждал вас двадцать семь лет, — сказал он.

— Почему не отдали ящик раньше? — спросила я.

— Карл пригрозил, что обвинит меня в краже. А потом ваша мать попросила молчать. Она думала, что так спасёт вас.

— Она ошиблась, — сказала Уилма.

— Она была одна, — мягко ответил Белл.

Я вставила ключ в замок. Внутри лежали четыре выцветшие ленты, пачка фотографий, квитанции и толстая книга с заломленным корешком. На первой странице рукой Карла были записаны расходы: «Платья. Поездки. Печать. Пожертвования». На последней — суммы, полученные от газеты и страховой компании.

Но главным оказалась не бухгалтерия.

В книге были копии писем отца к редактору. Он просил публиковать истории о нашей слабости, чтобы город продолжал присылать деньги. В одном письме он писал: «Если девочки будут выглядеть слишком здоровыми, интерес угаснет». В другом: «Не упоминайте, что мать хочет прекратить выступления».

Хелен закрыла рот рукой.

— Он делал вид, будто мы умираем.

— Мы действительно могли умереть, — сказала Сара. — Только не от того, что писали в газете.

Доктор Марш читал документы, и с каждым листом его лицо становилось тяжелее.

— Этого достаточно, чтобы пересмотреть всё исследование, — сказал он.

— Пересмотреть? — спросила я. — А что будет с теми годами, которые уже отняли?

Он не стал защищаться.

— Ничего. Я не могу вернуть их.

На городской площади уже собирались люди. Карл стоял у ступеней совета в тёмном костюме, с папкой под мышкой. Перед ним висел старый плакат с нашей младенческой фотографией. Четыре лица, четыре одинаковых белых чепчика. Подпись гласила: «Наше чудо».

Когда мы вышли из машины, толпа зашевелилась.

— Вот они!

— Девочки Морлок!

Карл поднял руку.

— Мои дочери находятся под чужим влиянием, — начал он. — Их используют для нападения на семью и на медицинскую науку. Я прошу город защитить нас.

Я поднялась на ступени.

— Вы просите город защитить не нас, а своё имя.

Он повернулся ко мне.

— Эдна, не устраивай сцену.

— Сцену устраивали вы. Мы просто пришли без костюмов.

Мистер Белл передал документы председателю совета. Газетчики окружили его. Карл попытался вырвать папку, но Белл отступил.

— Я хранил эти бумаги по просьбе вашей жены, — сказал он. — И сегодня больше не буду молчать.

Карл побледнел.

— Ты обещал!

— Я обещал ей, а не тебе.

Председатель совета прочитал первое письмо. Потом второе. На площади стало так тихо, что слышно было, как на флагштоке бьётся плохо закреплённый трос.

— Карл Морлок, — сказал он, — вы подтверждаете, что получали деньги за публикацию сведений о дочерях?

Отец посмотрел на толпу. Он ждал, что люди увидят прежнего героя — бедного служащего, которому город помог ради необычных детей. Но люди смотрели на цифры.

— Я содержал семью, — сказал он.

— Вы содержали свою карьеру, — ответила я.

Тогда случилось то, чего я не ожидала. Карл опустился на ступеньку и достал из кармана латунный свисток.

— Я думал, если вы будете нужны людям, они не бросят нас, — сказал он. — Я был никем. Потом появились вы, и все смотрели только на вас. Я боялся снова стать никем.

Уилма сжала мою руку.

— Поэтому ты сделал нас вещами?

Он поднял глаза.

— Я не знал, как быть отцом.

— Но знал, как быть владельцем.

Эта фраза попала точнее любого обвинения.

Карла отстранили от должности в тот же день. Газета опубликовала документы и признала, что годами печатала материалы без согласия дочерей. Страховая компания закрыла договор, а деньги, которые удалось вернуть, пошли не отцу, а на лечение и содержание четырёх сестёр.

Медицинский центр создал новую комиссию. Она признала, что диагнозы нельзя отменить одним найденным письмом: наши болезни были настоящими, тяжёлыми и разными. Но в отчёт добавили то, чего не было прежде: годы публичного давления, страх перед отцом, лишение выбора и поддельное разрешение на исследование.

Доктор Марш попросил нас подписать новое заявление.

— Вы хотите оставить фамилию Морлок? — спросил он.

Сара сказала, что хочет.

Хелен — что пока не знает.

Уилма выбрала имя, которым её называла мать дома: Вильма с мягким окончанием, без газетной буквы и без общего рекламного образа.

Я оставила Эдну. Не потому, что больница имела право назвать меня. А потому, что имя стало моим, когда я сама произнесла его перед толпой.

Карл получил возможность жить отдельно и небольшую пенсию, но потерял должность, доходы и право распоряжаться нашими историями. Он несколько раз просил встречи. Я согласилась только однажды — в маленькой комнате при центре, где на столе лежал материнский конверт.

— Ты пришла, — сказал он.

— Пришла не как твоя дочь из газетной статьи.

— А как кто?

— Как женщина, чью подпись вы подделали и чью жизнь выдали за свою заслугу.

Он долго смотрел на ключ от ящика.

— Я хотел, чтобы нас не забыли.

— Нас и так не забыли. Вы просто сделали так, чтобы никто не спросил, счастливы ли мы.

Карл попросил прощения. Я не сказала, что простила. Но перед уходом положила на стол его латунный свисток.

— Зачем это?

— Чтобы вы больше не носили его на груди, когда говорите о нас.

В тот вечер мы вернулись в комнату, где хранились наши новые документы. Четыре папки стояли рядом, но впервые на каждой было написано не общее медицинское обозначение, а отдельное имя.

Хелен взяла старую фотографию и перевернула её лицом вниз. На обороте мать когда-то написала карандашом: «Они не чудо. Они мои девочки».

Я провела пальцем по этим словам, а затем убрала фотографию в свою папку.

Снаружи мистер Белл запирал ящик номер семь, где ещё оставались пустые конверты от людей, однажды купивших право смотреть на нас.

Он спросил:

— Что напечатать завтра?

Я ответила:

— Напечатайте четыре имени. И больше ничего за нас не объясняйте.

На первой полосе утром появились четыре строки, и впервые под ними не было фотографии больничного здания.

Оцените статью