ЧАСТЬ 4
Я не стала спрашивать, что именно нарисовано. Времени на объяснения уже не было.
— Сергей, где машина Павла?
— Во дворе. Но Денис может наблюдать за домом.
— Тогда поедем не на ней.
Я схватила ключи от старого фургона соседки, которая жила этажом ниже и когда-то разрешила мне брать его для поездок в поликлинику. Миша побежал за курткой. Сергей проверил лестницу.
— Анна, Павел велел тебе оставаться дома.
— Павел уже достаточно раз решал за меня.
Сергей посмотрел на мое лицо и больше не спорил.
Через семь минут мы выехали со двора. Миша сидел между нами, прижимая к груди наволочку с вилками. Дождь усилился, дворники скребли по стеклу, а у меня в голове повторялись слова Дениса: «Пусть Анна сама скажет, кому верит».
Я верила Артёму.
И Мише.
Павлу я пока не знала, могла ли верить.
Сергей свернул с шоссе на проселочную дорогу. За посадкой показалась старая автобусная остановка. Дальше начинался лес, а за ним стоял летний домик Павлова дяди.
— Почему мы остановились? — спросила я.
— Там впереди машина Дениса.
На обочине лежало перевернутое ведро, рядом блестел кусок ржавого металла. Я узнала его сразу.
Вилка.
Миша дернул меня за рукав.
— Та самая. Папа сказал, что по ним можно найти дорогу.
Сергей поднял вилку и повернул ее зубцами к земле. На ручке были выцарапаны маленькие черточки.
Три короткие, одна длинная.
— Это не дорога, — сказал он. — Это знак.
— Какой?
— Павел оставляет такие отметки, когда не может говорить. Три короткие, одна длинная — опасность слева.
Мы вышли из фургона и пошли через лес. Миша держал меня за два пальца. Под ногами хрустели ветки, вода стекала за воротник, но я почти не чувствовала холода.
Через сто метров Сергей остановился.
— Смотрите.
На стволе березы была еще одна отметка. Потом третья. Они вели не к домику, а к старой насосной станции за оврагом.
— Павел знал, что Денис будет ждать у дома, — прошептал Сергей.
Из-за станции донесся металлический стук.
Мы подкрались к окну. Внутри Павел сидел на полу, руки связаны пластиковой стяжкой. Артём стоял рядом, бледный и худой. Денис ходил перед ними и держал в руке нож.
На столе лежала папка с документами.
— Твой муж не такой герой, как ты думаешь, — сказал Денис. — Он бросил этого мальчика, когда тот был маленьким. Потом решил отнять его у меня ради красивой истории.
Павел поднял голову.
— Я бросил его, потому что боялся, что не смогу прокормить. Это было трусостью. Но я вернулся.
— Через девять лет?
— Да.
— С поддельной подписью жены?
Павел закрыл глаза.
— Да.
Денис усмехнулся.
Я толкнула дверь.
— А еще с вилками под матрасом пятилетнего ребенка.
Все обернулись.
Артём отшатнулся, но Миша шагнул вперед.
— Не трогай моего брата.
Денис схватил Артёма за воротник.
— Еще шаг — и он пожалеет.
Я увидела на столе кухонную вилку, которую Миша спрятал в машине. На ее ручке были выцарапаны не черточки, а детский рисунок: четыре человечка, соединенные руками.
Миша нарисовал себя, меня, Павла и Артёма.
Я медленно подняла руки.
— Денис, отпусти его. Документы тебе не помогут.
— Ты даже не знаешь, что подписано в этой папке.
— Знаю. Там справка из школы и заявление медсестры.
Он резко побледнел.
— Ничего ты не знаешь.
— Она уже уехала. Сергей передал ей копии. Еще две женщины из вашего дома тоже дали показания.
Денис сжал Артёма сильнее.
— Все лгут.
Артём вдруг заговорил:
— Нет.
Его голос был тихим, но в насосной стало так тихо, что я услышала капли с крыши.
— Ты запирал меня в кладовке, когда я не доедал кашу. Ты говорил, что папа меня не заберет. Ты вырвал страницу из тетради, потому что там были синяки.
Денис дернул его на себя.
— Замолчи.
— А вилки я прятал, потому что ты отбирал ложки, — продолжил Артём. — Павел принес их, чтобы я мог есть, когда ты запирал дверь.
Вот почему вилки были нужны Павлу и Мише.
Не для тайного замысла.
Для мальчика, который слишком долго ел руками в темной кладовке.
Павел дернулся, стяжка впилась в кожу.
— Денис, отпусти его. Тебе уже некуда бежать.
Денис поднял нож, но Сергей ударил его по запястью металлической трубой. Нож упал. Артём выскользнул из рук и бросился ко мне.
Я прижала его к себе. Он пах мокрой шерстью и пылью.
— Ты Анна? — спросил он.
— Да.
— Папа сказал, что ты добрая.
Я посмотрела на Павла.
— Он много чего говорил.
Павел опустил голову.
Когда приехала служба защиты детей, Денис уже сидел на бетонном полу, прижимая ладонь к разбитому запястью. Я не пошла за ним и не стала слушать его оправдания. Для него самым страшным оказалось не наказание, а то, что Артём сам рассказал правду при тех, кого он годами запугивал.
Павла увезли в травмпункт. Я поехала следом вместе с мальчиками.
В коридоре он сидел с перевязанными руками и смотрел на меня так, будто ждал удара.
— Я не буду оправдываться, — сказал он.
— Хорошо.
— Я должен был рассказать тебе в тот день, когда нашел Артёма.
— Да.
— И не имел права подделывать подпись.
— Нет.
Он кивнул.
— Если ты решишь уйти, я пойму.
Я посмотрела на Мишу. Тот сидел рядом с Артёмом и раскладывал на салфетке вилки, одну за другой. Он выбрал самую маленькую и передал брату.
Артём долго держал ее в руке, словно не верил, что теперь никто не отнимет.
— Павел, — сказала я, — я не знаю, останусь ли с тобой. Но мальчики не будут расплачиваться за наши решения.
— Я согласен.
— Ты сам расскажешь всё специалистам. Без новых тайн и поддельных бумаг.
— Расскажу.
— И будешь просить прощения не у меня.
Павел посмотрел на Артёма.
— У него.
Он подошел к мальчику и опустился на колени.
— Артём, я должен был прийти раньше.
Артём молчал.
— Я думал, что защищаю тебя, пряча правду. Но я просто оставлял тебя одного.
Мальчик сжал вилку.
— Ты больше не отдашь меня?
— Никогда.
Артём посмотрел на меня.
Я не стала отвечать вместо Павла.
— Это должен решить не страх, а твое желание, — сказала я.
Он подумал и протянул Павлу руку.
Не обнял.
Не простил сразу.
Просто позволил взять себя за пальцы.
Этого было достаточно для первого шага.
Позже, когда медсестра принесла Артёму теплую кашу, Миша положил рядом две вилки. Одну себе, одну брату. Потом подумал и добавил третью — для Павла.
— А маме? — спросил Артём.
Миша посмотрел на пустую салфетку и улыбнулся.
— Мама будет есть с нами.
Я взяла вилку, на ручке которой остался детский рисунок из четырех человечков, и села рядом.
А под матрасом в детской больше ничего не прятали — кроме одной записки, которую Миша написал сам: «Для Артёма, если ему снова станет страшно».
Рядом лежала маленькая вилка, начищенная до блеска.
Пропустили начало?




