ЧАСТЬ 4
Я перечитала имя несколько раз.
Маргарет Вейл.
Моя мать.
— Это невозможно, — сказала я. — Мама умерла семь лет назад.
Артур осторожно забрал лист и поднёс его к лампе. В бумаге проступили тонкие водяные знаки.
— Она не была управляющей фонда, — объяснил он. — Самуэль назначил её независимым попечителем. Вторым попечителем должна была стать вы.
— Но она никогда не говорила мне об этом.
— Возможно, не успела.
Элеонора подняла голову.
— Она приезжала сюда через месяц после отъезда Конрада.
Я почувствовала, как под рёбрами что-то оборвалось.
— Вы видели мою мать?
— Да, — сказала Элеонора. — Она требовала, чтобы я передала вам документы. Мы поссорились. После этого она уехала.
— И вы снова промолчали.
Элеонора не отвела взгляда.
— Я уже совершила одну ошибку. Потом каждая следующая казалась способом спрятать первую.
Конрад стоял у камина, сжимая телефон. В огне треснуло полено.
— Почему банк звонит тебе? — спросила я.
— Потому что утром они должны получить мою подпись.
— На продажу ранчо?
— На продажу компании и земли вокруг неё. Само ранчо считается частью фонда, но банк утверждает, что это можно оспорить.
— А ты решил проверить, смогу ли я отдать права на детей.
— Я хотел дать тебе деньги.
— За то, чтобы они отказались от имени своего деда?
— За то, чтобы они получили всё сразу, а не землю, которую невозможно содержать.
Артур резко поставил ладонь на стол.
— Не лги ей. Ты хотел закрыть личные долги.
Конрад посмотрел на него.
— Если компания рухнет, сорок две семьи останутся без работы.
— И ты решил спасти их, продав то, что тебе не принадлежит?
В комнате повисло тяжёлое молчание. Дети сидели у лестницы. Грейс держала Лили за руку, а Оуэн рассматривал фотографии на стене.
Он вдруг подошёл к одному снимку.
— Это дедушка?
— Да, — ответил Артур.
— Он похож на Ноя.
Конрад посмотрел на фотографию, потом на мальчика. Самуэль стоял на том же крыльце, в шерстяном жилете, с упрямой складкой между бровей.
Ной не отступил.
— Ты знал, что у нас есть папа, но не знал, что у нас есть дедушка.
Эта простая фраза ударила сильнее любого обвинения.
В половине одиннадцатого приехала женщина в зелёном пальто. Её звали Рут Хейл — нотариус, которая хранила распоряжение Самуэля. Она поставила на стол кожаную папку.
— Ваша мать передала мне копию завещания за неделю до смерти, — сказала она.
— Почему вы не связались со мной?
— Я пыталась. Ваш адрес изменился, а письма возвращались.
Я посмотрела на Элеонору.
Она медленно опустила глаза.
— Я забирала их, — призналась она. — Мне казалось, что если вы не узнаете о фонде, то не сможете отнять у Конрада всё.
Конрад резко повернулся.
— Ты забирала письма и после смерти Маргарет?
— Да.
— Значит, ты не защищала меня. Ты держала меня в неведении, чтобы управлять мной.
Элеонора побледнела.
— Я потеряла мужа. Я не хотела потерять и сына.
— Ты потеряла его в тот день, когда решила, что я не имею права знать о собственных детях, — сказала я.
Рут раскрыла папку.
— У фонда есть условие. Земля должна быть сохранена, но прибыль от неё может использоваться для образования и лечения детей. Если попечитель не справляется, второй попечитель получает право назначить нового управляющего.
— Я не знаю, как управлять ранчо, — призналась я.
— Зато вы умеете строить, — сказал Артур. — В вашем кабинете в Финиксе, по словам Маргарет, вы разрабатывали проекты школ и лечебных центров.
Я поняла, зачем мать когда-то просила меня рассказывать о работе. Она пыталась подготовить меня, не успев объяснить к чему.
Конрад сел на край стула.
— Если ты откажешься подписывать, банк заберёт компанию.
— Компания не принадлежит моим детям.
— Я знаю.
— Тогда почему ты говоришь так, будто они должны тебя спасать?
Он долго смотрел на Ноя, Лили, Грейс и Оуэна.
— Потому что всю жизнь думал, будто семья — это то, что можно оставить, когда становится тяжело.
Я не ждала от него признания. От этого оно прозвучало ещё тяжелее.
— Ты не получишь мои подписи, — сказала я. — Но я не позволю, чтобы сорок две семьи оказались заложниками твоих ошибок.
Конрад поднял глаза.
— Что ты предлагаешь?
— Продай свою долю в компании, а не землю. Откажись от управления фондом. Деньги пойдут на зарплаты и долги, а ранчо останется детям.
— Мне нечего будет оставить себе.
— У тебя останется имя. Если ты не испортишь его окончательно.
Он усмехнулся, но без прежней уверенности.
— И ты думаешь, я соглашусь?
Ной подошёл к столу и положил рядом свой деревянный карандаш.
— Папа, это не для тебя. Это для нашего дома.
Конрад посмотрел на карандаш. На нём кривыми детскими буквами было выжжено одно слово: «мама».
Он взял ручку.
Рут всю ночь готовила новые бумаги. Конрад подписал отказ от управления фондом, передал личную долю компании в доверительное распоряжение для погашения долгов и согласился работать в совете сотрудников без права распоряжаться землёй.
Элеонора поставила последнюю подпись утром. После этого она сняла с шеи медный кулон и положила его передо мной.
— Он принадлежал Самуэлю, — сказала она. — Я носила его, пока считала, что могу удержать семью силой.
— Я не хочу его.
— Тогда отдай детям.
Я разделила кулон на четыре маленькие подвески у местного ювелира, но одну часть оставила целой. Не как память о прощении. Как напоминание о цене молчания.
Конрад не просил меня вернуться. Не говорил, что всё исправит. Он уехал в город вместе с Артуром — встречаться с работниками и объяснять, почему земля больше не продаётся.
Перед отъездом он остановился у крыльца.
— Можно я увижу их завтра?
Я посмотрела на детей.
— Спроси их.
Конрад присел перед ними.
— Я не умею быть вашим отцом.
— Тогда учись, — сказала Лили.
— С чего начать?
Оуэн протянул ему список, написанный крупными буквами.
— С четырёх имён. Чтобы больше не забывать.
Конрад взял лист обеими руками.
Я не знала, станет ли он когда-нибудь настоящим отцом. Но впервые он получил не право на нас, а обязанность заслужить место рядом.
Днём мы вошли в старую конюшню. За стеной шумел ветер, а на балке висел колокол Самуэля. Артур потянул за верёвку, и звук прокатился над заснеженной долиной.
Ной, Лили, Грейс и Оуэн подняли головы.
— Это теперь наш сигнал? — спросила Грейс.
— Да, — ответила я. — Если кто-то потеряется, звоним в него.
Оуэн посмотрел на лист с четырьмя именами, который я всё ещё держала в руке.
— А если папа снова забудет?
Я передала ему карандаш.
— Тогда ты напомнишь.
Он подошёл к старой доске у входа и медленно написал рядом с именем Самуэля четыре новых имени.
Колокол ещё долго дрожал над ранчо, а под ним, впервые за восемь лет, наша фамилия звучала не как чужая подпись, а как четыре детских голоса, зовущих друг друга по имени.
Пропустили начало?
