ЧАСТЬ 4
— Что значит «под залог квартиры»? — спросила я.
Настя прикрыла микрофон ладонью.
— Банк требует подтверждение собственника. Если его не будет, деньги вернут. Но Сергей уже потратил часть.
Сергей побледнел.
— Я собирался вернуть.
— Когда? — спросила я.
— После продажи.
— Которой не будет.
Валерий Николаевич медленно закрыл папку.
— Господин Сергей, вы сказали, что собственник согласен. Я не стану участвовать в этой сделке.
— Вы не понимаете, у меня обстоятельства.
— Я понимаю только одно: меня использовали.
Кристина стояла у стены, прижимая к груди кошку. Кекс вырвался из её рук и спрятался под обувной полкой. Артём смотрел на Сергея так, будто видел его не пять лет, а впервые.
— Ты взял деньги? — спросил он.
— Это временно.
— Сколько?
Сергей не ответил.
Я почувствовала не злость, а усталость. Такая усталость приходит, когда человек слишком долго объясняет очевидное и вдруг понимает: его не не понимали, его просто не хотели слышать.
— Сколько, Сергей?
— Двести восемьдесят тысяч.
Кристина резко вдохнула.
— Папа, ты сказал, что покупатель уже внёс только сто.
— Остальное я занял у Валерия.
Риелтор дёрнул головой.
— У меня вы заняли сто двадцать. Остальное, видимо, у банка.
В коридоре пахло влажной тканью и кошачьим наполнителем. Я посмотрела на рулоны, сложенные у стены, и вдруг поняла, что больше не хочу, чтобы этот запах был частью моей жизни.
— Все в зал, — сказала я.
Сергей усмехнулся.
— Ты устроишь семейный совет?
— Нет. Я объявлю условия.
Мы собрались вокруг стола. Настя принесла папку из нотариальной конторы. На первой странице стояла дата приобретения квартиры — за четыре года до моей свадьбы с Сергеем. Ни одной серой зоны. Ни одного «мы». Только моё имя.
— Кристина и Артём, вы съезжаете до пятницы, — сказала я.
Кристина подняла глаза.
— Мам, у нас нет денег на новую квартиру.
— Я знаю. Поэтому до конца месяца вы можете жить в однокомнатной квартире Сергея на Панина. Но только если он письменно разрешит вам въезд, а жильцов предупредит сам.
Сергей вскочил.
— Нет.
— Почему?
— Там люди живут.
— Вот именно.
Настя посмотрела на него.
— Ты шесть лет получал с этой квартиры деньги и ни разу не предложил её дочери. Зато решил продать мамину.
Артём медленно повернулся к Сергею.
— Ты мог пустить нас к себе.
— У меня свои планы.
— У тебя были планы на её квартиру, — сказал он.
Сергей открыл рот, но Кристина перебила:
— Пап, хватит. Я больше не хочу жить там, где ты лжёшь всем, чтобы выглядеть спасителем.
Эта фраза попала точнее любого обвинения.
Вечером я позвонила жильцам с Панина. Марина долго молчала, потом попросила встретиться. Они приехали вдвоём, с аккуратно сложенными документами и лицами людей, которым снова пришлось защищать своё право на спокойствие.
— Мы готовы съехать, если вы дадите нам два месяца, — сказала Марина.
— Два месяца будут. Сергей подпишет.
— А если он не согласится?
Я посмотрела на него.
— Тогда он впервые сам объяснит, почему его обещания ничего не стоят.
Сергей подписал бумагу дрожащей рукой. Не из раскаяния. Просто понял, что больше не может прятаться за моим именем.
На следующий день мы с Настей подали заявление о признании подписи поддельной и уведомили банк, что я не давала согласия на залог. Я не хотела превращать жизнь в бесконечную войну, но некоторые поступки нельзя лечить разговорами. Валерий отказался от сделки и вернул покупателю деньги. Сергей продал машину, чтобы закрыть долг перед банком и риелтором. На ремонт в моей мастерской ничего не осталось.
Кристина с Артёмом переехали на Панина через четыре дня. Перед уходом Кристина стояла у моей швейной машинки.
— Мам, я думала, ты просто не хочешь нам помочь.
— Я не отказалась помочь. Я отказалась отдать тебе свою жизнь вместе с ключами.
Она кивнула, но не заплакала.
— Можно я иногда буду приходить учиться шить?
Я посмотрела на её руки. На большом пальце у неё остался след от иглы.
— Можно. Но сначала спросишь.
— Хорошо.
Сергей собрал вещи последним. Он не мог остаться у дочери, не хотел возвращаться к матери и не имел права жить в моей квартире без моего согласия. Я предложила ему неделю в маленькой комнате, пока он найдёт жильё, но с одним условием: никаких гостей, никаких распоряжений и никаких разговоров о «нашей» квартире.
Он стоял у порога с дорожной сумкой.
— Ты правда оставишь меня после всего, что мы прожили?
Я поправила на столе деревянную коробку с катушками.
— Я оставляю тебе последствия твоих поступков. Это не одно и то же.
Он сжал губы.
— Я хотел, чтобы у Кристины был настоящий дом.
— Тогда надо было строить его, а не отнимать мой.
Сергей ушёл. Не хлопнул дверью. Просто исчез за лестничным поворотом, унося ключ от квартиры на Панина и ту жизнь, которую сам обменял на подпись, похожую на мою.
Через неделю я снова поставила машинку у окна. Оверлок вернулся с балкона. Я вымыла ткань, на которой остались кошачьи следы, и пришила к ней новый кант для детских штор.
Вечером пришла Кристина. Она принесла ту самую металлическую линейку с выгравированной датой.
— Ты оставила её у нас в коробке, — сказала она. — Я не смогла выбросить.
— И правильно.
Она положила линейку рядом с игольницей.
— Мам, у меня заказ. Две юбки. Я хотела спросить, можно ли мне работать здесь, пока мы не устроимся.
Я пододвинула ей стул.
— Можно. Только ткань не клади на пол.
Кристина впервые за всё это время улыбнулась неуверенно, как ребёнок, который понимает правила игры.
Мы работали молча. За окном звенел трамвай, а ножницы мягко разрезали ткань по меловой линии.
Потом Кристина остановилась и спросила:
— Мам, а если бы ты тогда подписала?
Я посмотрела на лист, который лежал в папке у Насти, и провела пальцем по своей настоящей подписи.
— Тогда мне пришлось бы заново доказать, кому принадлежит моя жизнь.
Кристина кивнула и включила лампу над столом.
В её свете поддельная подпись казалась особенно жалкой — кривой копией того, что человек не смог получить честно.
А моя линейка легла поперёк ткани, точно по намеченной линии.




