ЧАСТЬ 4
Я не сказал ни слова.
В подъезде пахло мокрой шерстью, пылью и малиновым вареньем, которое Пенелопа всё ещё пыталась оттереть с фартука. Сальваторе стоял напротив меня, прижатый плечом к железным перилам. Миссис Рид держала фотографию обеими руками. Грегори смотрел на мой телефон так, будто голос из него мог открыть под ногами яму.
— Виктор? — повторила женщина.
Я включил громкую связь.
— Назовите имя.
Пауза длилась недолго.
— Лидия Коста.
Сальваторе закрыл глаза.
Пенелопа прошептала:
— Твоя мать жива?
— Я не знаю.
— Я знаю, где она, — сказала Лидия. — И знаю, что Сальваторе собирается сделать с цехом. Но если ты хочешь увидеть меня, приезжай один и привези ключ.
— Где вы?
— В часовне Святого Матфея, на Рузвельт-авеню. У тебя двадцать минут.
Связь оборвалась.
Сальваторе тихо рассмеялся.
— Ты правда собираешься поверить незнакомому голосу?
— Ты назвал её незнакомкой слишком быстро.
Его лицо изменилось. Этого хватило.
Я повернулся к Пенелопе.
— Ты остаёшься здесь.
— Нет.
— Это не просьба.
— Ты шесть месяцев слушал, как я пою, и ни разу не спросил, почему я плачу. Не смей сейчас решать за меня.
Её голос дрожал, но взгляд не опускался. Я понял, что ошибся не в ней, а в себе. Мне казалось, что, если скрыть опасность, можно сохранить человека в безопасности. На деле тайна просто оставляла его одного посреди чужой войны.
— Хорошо, — сказал я. — Но ты будешь рядом со мной.
— А он? — Пенелопа указала на Грегори.
Грегори сжал разбитые костяшки.
— Я тоже пойду.
— Ты уже достаточно сделал, — бросил я.
— Мой брат в руках Сальваторе. Если эта женщина знает, где его держат, я должен услышать.
Сальваторе резко дёрнулся.
— Не трогайте моего человека.
— Ты только что сказал, что он не твой, — заметила Миссис Рид.
Именно в этот момент Грегори понял, что его предали. На его лице появилось не раскаяние, а ясность, которой не было все эти годы.
Мы оставили Сальваторе в подъезде под присмотром старых рабочих и поехали к часовне на машине владельца здания. По дороге Пенелопа держала коробку на коленях. Крышка дрожала на каждой выбоине.
— Если Лидия лжёт? — спросила она.
— Тогда я вернусь.
— А если она говорит правду?
Я посмотрел на своё отражение в боковом стекле. Я всю жизнь считал, что мать умерла вместе с отцом. Марко повторял это так часто, что я научился не задавать вопросов. После смерти отца именно он забрал меня из приюта, дал мне фамилию, дом и место рядом с собой.
Теперь вся моя жизнь выглядела не наследством, а тщательно запертой комнатой.
Часовня была закрыта. Дверь приоткрылась, когда мы подошли.
На третьем ряду сидела женщина в тёмном платке. Она поднялась медленно, опираясь на трость. Волосы у неё были серебряными, но глаза я узнал сразу. Такие же глаза смотрели на меня с единственной фотографии, которую Марко однажды сжёг в камине.
— Виктор, — сказала она.
Я не мог двинуться.
Пенелопа коснулась моего локтя.
Лидия плакала беззвучно.
— Марко не был твоим отцом, — сказала она. — Он был моим братом. Твой отец работал на него и погиб, когда отказался участвовать в краже. Марко забрал тебя, потому что обещал защитить. Но потом Сальваторе нашёл документы о твоём рождении и понял: по старому завещанию власть должна была перейти не ему, а сыну человека, которого Марко любил как родного.
— Мне, — произнёс я.
— Тебе. Марко собирался объявить это в день смерти. Сальваторе убил его раньше.
Я почувствовал, как внутри рушится не боль, а фундамент. Марко был преступником, лжецом, человеком, который учил меня держать оружие и не доверять никому. Но он всё-таки пытался оставить мне правду.
— Почему вы не пришли ко мне? — спросил я.
— Сальваторе следил за каждым, кто приближался к тебе. Я спряталась, чтобы дождаться доказательств.
Пенелопа раскрыла коробку.
— Ключ ведёт к ним?
Лидия кивнула.
— В нише под старой печью лежит книга Марко. Но есть ещё кое-что. Эвелин спрятала туда письмо для дочери.
Пенелопа зажмурилась.
Грегори тихо сказал:
— Я знаю, как попасть в цех. И знаю, где Сальваторе держит моего брата.
Мы посмотрели на него.
— В подвале ресторана на Дитмарс-авеню, — продолжил он. — Я видел его там вчера. Он собирался перевезти его после того, как заберёт книгу.
Это был неожиданный поворот: Грегори не только привёл нас к угрозе, но и знал, где спрятан человек, ради которого стал чудовищем.
Пенелопа подошла к нему.
— Если ты хочешь, чтобы я когда-нибудь поверила хоть одному твоему слову, помоги ему выбраться.
Грегори кивнул.
— Помогу.
В старом цехе мы оказались перед рассветом. Кирпичные стены почернели, но печь сохранилась. Пенелопа вставила ключ в замок под нижним рядом плитки. Механизм щёлкнул.
В нише лежала бухгалтерская книга, перевязанная бечёвкой, и конверт из плотной бумаги с именем Пенелопы.
Она вскрыла его сама.
«Если ты читаешь это, значит, я не успела сказать тебе, что ты никогда не была причиной моего страха. Виноват тот, кто убедил тебя молчать».
Пенелопа прижала письмо к груди.
Я открыл книгу. В ней были счета, даты, имена и подпись Сальваторе под каждой крупной суммой. Но последняя страница была чистой, кроме одной строки Марко: «Виктору нельзя отдавать власть, пока он не научится отличать верность от страха».
Я понял, что Марко оставил мне не приказ, а выбор.
Сальваторе приехал через десять минут. Он вошёл в цех с двумя людьми и пистолетом в руке.
— Отдай книгу, — сказал он.
— Сначала отпусти брата Грегори.
— Ты торгуешься со мной?
— Нет. Я сообщаю условия.
Сальваторе поднял оружие.
Пенелопа встала перед печью.
— Вы сожгли мою мать, потому что она отказалась бояться вас.
— Твоя мать украла у меня годы!
— Она украла у вас только возможность продолжать лгать.
Сальваторе дёрнул пальцем, но Миссис Рид ударила его тростью по запястью. Пистолет упал в угольную пыль. Люди Сальваторе не двинулись: они увидели книгу, подписи и старых рабочих, стоявших у входа. Никто из них больше не хотел умирать за чужую жадность.
Я поднял оружие и направил его на Сальваторе.
Он усмехнулся.
— Ну же, Виктор. Докажи, что ты Коста.
Я опустил руку.
— Я докажу обратное.
Я разорвал страницу с его именем и отдал книгу Миссис Рид.
— Пусть все увидят, кто ты без страха вокруг себя.
Сальваторе потерял не жизнь. Он потерял людей, которые делали его сильным. Его братство рассыпалось ещё до того, как приехали представители владельцев счетов и старых семей, которым он задолжал. Грегори вывел своего брата из ресторана и передал его Лидии. Пенелопа не простила его сразу. Но позволила ему каждое воскресенье приносить продукты в приют, где дети ждали горячего хлеба. Это было единственное наказание, которое она сочла настоящим: годами делать для других то, чего он однажды не сделал для неё.
Я отказался от места Сальваторе. Не от имени Коста — его нельзя было выбросить, словно грязный фартук. Я оставил себе право решать, что оно значит. Деньги Марко пошли на восстановление цеха. Пенелопа превратила его в пекарню и маленькую музыкальную школу для тех, кто боялся петь при людях.
В день открытия она поставила уцелевший проигрыватель на кирпичную полку.
— Ты будешь слушать через стену? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
Я поставил перед ней конверт Эвелин, уже помещённый в деревянную рамку.
— Потому что теперь хочу слышать тебя рядом.
Пенелопа улыбнулась, но песню начала не сразу. Сначала она включила духовку, проверила тесто и надела тот самый белый фартук, на котором когда-то расплылось пятно варенья.
Потом запела.
Голос дрожал на первой ноте.
Я стоял у печи, где нашли письмо её матери и книгу моего дяди, и держал ладонь на тёплом кирпиче.
Пенелопа дошла до припева и посмотрела на меня.
— Виктор, ты опять слушаешь стену?
— Нет, — ответил я. — Я слушаю, как она рушится.
Пропустили начало?
