ЧАСТЬ 4
Я схватила коричневую папку и прижала её к груди.
— Где заседание?
— В центре, — ответил Артур. — В том самом, где сейчас оперируют Максима.
У меня подкосились ноги.
— Вы знали?
— Я знал, что они собираются ударить по фонду. Не знал, что выберут именно сегодняшнюю ночь.
Кирилл стоял у разбитой витрины. На его ладони выступила кровь, но он даже не посмотрел на порез.
— Не успеете. Члены совета уже подписывают бумаги.
— Тогда поедем, — сказала я.
Вера резко повернулась ко мне.
— Ты не понимаешь. Если голосование сорвётся, клиника останется без денег. Артур не может управлять фондом в таком состоянии.
— А если оно состоится, дети останутся без операций?
Она замолчала.
Нина ударила ладонью по подлокотнику.
— Елена… бери… список.
Я открыла папку. Внутри лежали не только поддельная доверенность и заключение графолога. Там был список детей, которым фонд оплатил лечение за последний год. Напротив имени Максима стояла пометка: «экстренный случай, оплачено полностью».
Ниже — ещё двадцать семь имён.
Артур накрыл список пальцами.
— Если они продадут землю, деньги вернутся инвесторам. Эти дети останутся без помощи.
— А вы сделали меня женой, чтобы я спасла фонд?
— Я сделал тебя женой, потому что по уставу фонда только супруг может временно заменить председателя, если тот не способен присутствовать.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Вы могли сказать это до свадьбы.
— Тогда ты могла согласиться из страха. Я хотел, чтобы решение принадлежало тебе.
— Вы уже заплатили за операцию моего сына. Вы купили право молчать?
Артур опустил голову.
— Нет. Я купил право попросить тебя говорить.
Эта фраза ударила сильнее, чем признание в обмане.
Мы поехали в клинику на машине Артура. Он сидел рядом со мной, бледный, с закрытыми глазами. Нина осталась с Вадимом, его старым водителем, который двадцать лет возил семью и был единственным человеком, кому Артур доверял ключи от архива.
Кирилл попытался уехать следом, но Вера забрала у него ключи от машины.
— Ты уже достаточно сделал, — сказала она.
— Ты на чьей стороне?
— На стороне тех, чьи имена я видела в списке.
В клинике пахло хлоркой и горячим металлом. В коридоре перед операционной сидели родители детей. Я увидела на стекле табличку с именем Максима и на секунду перестала дышать.
У стойки заседал совет фонда. Павел Рудин раскладывал документы.
— Мы пришли вовремя, — сказал он.
— Нет, — ответил Артур. — Ты пришёл слишком поздно.
Павел попытался улыбнуться.
— Председатель не в состоянии участвовать.
— Я в состоянии подписать один лист, — сказал Артур.
Он сделал шаг и пошатнулся. Я поймала его за плечо.
Кирилл громко рассмеялся.
— Вот видите? Он даже стоять не может.
Тогда Вера достала из сумки свой телефон и положила его на стол.
— А вот справка из клиники, которую ты не видел.
Кирилл посмотрел на неё.
— Что это?
— Результат обследования отца за прошлую неделю. У него нет диагноза, который лишает его способности принимать решения.
Павел побледнел.
— Откуда у вас документ?
— Из сейфа Нины, — ответила Вера. — Я нашла его сегодня утром. И нашла ещё кое-что.
Она достала лист с таблицей переводов.
— Ты перевёл деньги не только Павлу. Ты перечислял средства на счёт компании, оформленной на женщину, с которой собирался уехать после продажи клиники.
Кирилл отшатнулся.
— Ты рылась в моих вещах?
— Я искала причину, по которой ты так торопишься уничтожить отца.
Павел схватил бумаги.
— Эти сведения не имеют отношения к доверенности.
— Имеют, — сказала я. — Потому что вы не спасали фонд. Вы хотели забрать землю.
Один из членов совета, пожилой врач Громов, поднялся.
— Я тридцать лет работаю в этой клинике. Почему мы должны верить семейной ссоре?
Я положила перед ним заключение графолога.
— Не верьте мне. Спросите Павла, почему дата на доверенности поставлена в день, когда Артур находился в другом городе. Спросите Нину, что она видела. И спросите Кирилла, почему деньги уходили на чужой счёт.
Громов посмотрел на Павла.
— Ответьте.
Павел открыл рот, но Кирилл толкнул его в сторону.
— Замолчите оба! Вы думаете, отец оставил вам выбор? Он сам годами прятал счета, обманывал налоговую и держал нас на коротком поводке!
Артур вздрогнул.
— Что ты сказал?
Кирилл понял ошибку слишком поздно.
— Ты слышал. Ты создал эту войну.
— Я скрывал деньги фонда от кредиторов, — ответил Артур. — Но не крал их.
— А Нина? Ты обещал ей лечение и заставлял подписывать всё, что приносил.
Нина, которую Вадим успел привезти в клинику, покачала головой.
— Он… просил. Не заставлял.
Кирилл посмотрел на неё, и в его лице что-то сломалось.
— Ты выбрала его?
— Я выбрала детей.
Слова прозвучали тихо, но их услышали все.
Громов взял папку.
— Голосование отменяется. До проверки документов фондом будет управлять временный совет. Елена, если вы согласны, мы просим вас занять место председателя вместе с врачами.
Я посмотрела на Артура.
— А вы?
— Я подпишу передачу полномочий. И больше не стану прятаться за чужой верностью.
— А если я откажусь?
— Тогда клиника всё равно останется. Я предусмотрел это в новом уставе.
Я раскрыла глаза.
— В новом уставе?
Артур вынул из внутреннего кармана сложенный лист.
— Он вступает в силу в день твоей свадьбы. Фонд нельзя продать, разделить или передать наследникам. Даже если ты решишь уйти от меня завтра.
Я поняла, почему он так долго ждал. Он хотел защитить клинику, но не смог заставить собственных детей признать, что они уже выбрали деньги.
Кирилл отступил к стене.
— А мне что останется?
Артур посмотрел на него устало.
— Твоя доля в семейном бизнесе. Но не фонд.
— Ты всё отнял.
— Нет. Я оставляю тебе то, что заработал сам. Отнимаю только то, что ты пытался украсть у больных детей.
Кирилл опустился на стул. Вера подошла к отцу, но остановилась в шаге.
— Я тоже знала, что он готовит бумаги, — сказала она. — Я молчала, потому что боялась остаться ни с чем.
Артур кивнул.
— Ты можешь работать в фонде. Но не распоряжаться им.
— Я согласна.
В этот момент из операционной вышел хирург. На его маске блестели капли воды.
— Мать Максима?
Я шагнула к нему.
— Да.
— Операция закончена. Он жив. Первые часы будут тяжёлыми, но сердце выдержало.
Я закрыла лицо ладонями. Артур отвернулся, будто это была моя боль и ему нельзя к ней прикасаться.
Но я сама взяла его за руку.
— Вы обещали, что он получит шанс.
— Я обещал слишком многое.
— Не всё.
— Что ещё?
— Что больше не будете решать за меня.
Он посмотрел на меня.
— Обещаю.
Это обещание не отменяло обмана. Не стирало подписанный в спешке брачный договор. И не превращало Артура в доброго старика из сказки. Он использовал мою нужду так же, как я использовала его имя, чтобы попасть туда, где могла защитить сына.
Но он дал мне выбор после того, как я узнала правду.
И я выбрала остаться рядом с клиникой, а не рядом с его состоянием.
Через час мы с Вадимом отнесли в архив новый устав. На первой странице стояла моя подпись, а под ней — подписи врачей и родителей тех детей, чьи операции теперь нельзя было отменить одним семейным решением.
Когда я вернулась к палате Максима, Артур сидел на скамье у стены. В руках он держал ту самую медную застёжку от папки.
— Зачем вы принесли её? — спросила я.
— Чтобы ты сама заперла документы.
Я взяла застёжку и закрыла папку с уставом фонда. За стеклом монитора ровно мигала зелёная точка, показывая, что сердце Максима продолжает работать.
Артур тихо сказал:
— Теперь это не моя тайна.
Я посмотрела на дверь операционной, где за белым стеклом дышал мой сын.
— Нет, — ответила я. — Теперь это ваша ответственность.
И медная застёжка щёлкнула в моих пальцах, как маленький, окончательный удар по его наследству.
