ЧАСТЬ 4
Имя было написано на последней строке так ровно, будто его выводили не дрожащей рукой, а печатной машинкой.
Главный врач роддома. Виктор Аркадьевич Лебедев.
Я знала его. Все знали. Он заведовал отделением, вручал грамоты молодым врачам и каждый год выступал на городском празднике в белом халате.
Павел увидел фамилию и отшатнулся.
— Он обещал, что бумаги уничтожены.
— Ты платил ему? — спросила я.
— Нет.
— Тогда почему он помогал тебе?
Павел посмотрел на Надю, которая уже подъехала к воротам клиники. Она выбежала из машины в домашних тапочках, не застегнув пальто. На лице у неё был такой ужас, будто она только что потеряла ребёнка.
— Я не знал, что она жива для тебя, — сказала Надя.
— Она жива для меня всегда была.
— Я хотела сказать правду.
Павел резко повернулся к ней.
— Замолчи.
Маша стояла между нами и крепко держала лямку рюкзака. Из кармана выглядывал тот самый маленький ботиночек.
— Почему вы все говорите так, будто меня нет? — спросила она.
От её голоса у меня перехватило дыхание.
Я присела перед ней.
— Потому что взрослые иногда делают страшные вещи и долго притворяются, что это забота. Но ты ни в чём не виновата.
— Вы моя мама?
Я посмотрела на Павла.
Он кивнул.
— Да, — сказала я. — Я твоя мама.
Маша не бросилась мне на шею. Она просто шагнула ближе и коснулась пальцем моего рукава.
— А Алиса?
— Твоя сестра. Она ждёт нас внутри.
Надя всхлипнула.
— Я растила её как свою.
— Я знаю.
— Я любила её.
— Я знаю и это тоже.
Эти слова дались мне труднее, чем обвинения. Потому что Надя действительно любила Машу. На её пальцах был след от фломастера, на воротнике — детская заколка, зацепившаяся за ткань. Она не была чудовищем. Но её любовь началась с чужой украденной жизни.
В палате Алиса лежала с закрытыми глазами. Когда Маша вошла, она открыла их и долго смотрела на девочку.
— Ты почему так похожа на меня? — спросила Алиса.
Маша пожала плечами.
— Наверное, мы родственницы.
Алиса улыбнулась.
— У меня никогда не было родственников моего возраста.
— У меня тоже.
Врач взял у Маши кровь. Пока медсестра готовила пробирки, Алиса протянула сестре руку.
— Не бойся. Укол быстро.
Маша села рядом.
— А ты боишься?
— Очень.
— Тогда я тоже буду бояться.
У меня защемило в груди. Я отвернулась к стене, чтобы они не увидели слёз.
Через час врач вышел в коридор.
— Совместимость подтверждена. Пересадка возможна. Но решение должно быть принято быстро.
— Я согласна, — сказала Маша.
Надя сжала её плечо.
— Ты не обязана решать сейчас.
— Обязана, — ответила Маша. — Алиса моя сестра.
Павел стоял у автомата с водой. В прозрачном стакане дрожала жидкость.
— Анна, я хотел исправить всё, — сказал он.
— Ты хотел, чтобы никто не узнал.
— Сначала да. Потом уже не знал, как признаться.
— Ты мог сказать утром после родов. Мог сказать через год. Мог сказать вчера.
— Я боялся потерять тебя.
— Ты потерял меня в тот день, когда решил, что имеешь право выбрать мне только одного ребёнка.
Он закрыл глаза.
— Я думал, что спасаю всех.
— Нет. Ты спасал себя от трудного разговора.
В этот момент в коридоре появился Лебедев. Он шёл быстро, держа под мышкой кожаную папку.
— Анна, нам нужно поговорить без детей.
— Нет. Теперь вы будете говорить при всех.
Он остановился.
— Старые документы могли быть оформлены с ошибками.
Валентина Сергеевна вышла из-за моего плеча.
— Не с ошибками. По вашему распоряжению.
Лебедев взглянул на неё, и его лицо дрогнуло.
— Вам пора беречь здоровье, Валентина.
— А вам пора перестать считать, что люди забывают собственные подписи.
Она достала из сумки копию журнала. На полях стояли дата, печать и подпись Лебедева.
Но главный поворот ждала не я.
Надя шагнула вперёд и положила на стойку свою папку.
— Здесь квитанции, — сказала она. — Павел переводил деньги Лебедеву каждый месяц в течение года. Я нашла их неделю назад.
Павел резко повернулся.
— Надя, зачем?
— Потому что Маша спросила, почему у неё нет свидетельства о рождении. И потому что я больше не могу делать вид, что благодарность оправдывает кражу.
Лебедев попытался забрать папку, но медсестра поставила ладонь поверх документов.
— Не трогайте.
Никто не вызвал полицию в ту же минуту. Не потому, что случившееся было мелочью. Просто дети были в соседней палате, а жизнь Алисы зависела от нескольких часов.
Мы подписали согласие на пересадку.
Маша отдала кровь. Потом сидела на стуле, бледная, но упрямо выпрямив спину.
— Я теперь буду болеть? — спросила она.
— Немного, — ответил врач. — Но ты спасёшь сестру.
— А потом мы будем жить вместе?
Я посмотрела на Надю.
Та заплакала, но кивнула.
— Сначала вы будете узнавать друг друга. Без приказов и секретов.
Маша посмотрела на меня.
— А можно я буду называть вас мамой не сразу?
— Можно. Называй меня Анной, если так легче.
— А можно иногда всё-таки мамой?
Я не смогла ответить словами и просто обняла её.
Операция началась вечером. Павел сидел в коридоре один. Я не подошла к нему. Лебедеву пришлось оставить больницу, когда сотрудники архива передали копии документов руководству города, но его имя ещё долго звучало в коридорах. Надя сама подписала заявление о признании Маши дочерью и отказалась от денег, которые Павел обещал ей за молчание.
А Павел потерял не только семью. Он потерял возможность прятаться за словами «я хотел как лучше».
Через несколько часов врач вышел к нам.
— Алиса стабильна. Пересадка прошла успешно.
Маша сидела рядом со мной и держала ладонь на своём рюкзаке. К его молнии был привязан маленький шерстяной ботиночек.
Алиса увидела его из палаты и слабо улыбнулась.
— Он у тебя один?
Маша сняла ботиночек с рюкзака.
— Нет. Второй у Анны.
Я достала его из кармана пальто. Восемь лет я хранила эту маленькую вещь в коробке с детскими фотографиями, не понимая, почему не могу выбросить.
Положила рядом два ботиночка.
Жёлтая бусина на одном совпала с жёлтой бусиной на другом.
Алиса прошептала:
— Значит, их связали для нас.
Маша взяла один ботиночек, Алиса — второй.
И впервые за весь этот длинный день они держались за одну пару обуви, которую я связала для двух детей.
Пропустили начало?
