ЧАСТЬ 4
— Сегодняшним? — переспросила я.
Лука держал лист так крепко, что бумага хрустела под пальцами. На ней стояла подпись нотариуса, но печать была поставлена поверх старой, почти стёртой отметки.
Сильвио рванулся к столу.
— Отдай мне документ.
Марта ударила тростью по полу.
— Ещё шаг — и я позову всех из бухгалтерии.
Это была не угроза. За стеклянной стеной уже собрались сотрудники фонда. Они видели достаточно, чтобы понять: происходящее нельзя будет спрятать в одном кабинете.
Лука поднял глаза на Сильвио.
— Ты изменил распоряжение моего отца?
— Я спасал компанию, — процедил тот. — После рождения ребёнка управление фонда должно было перейти к независимому совету. Так было безопаснее.
— В документе написано другое.
— Твой отец был болен и не понимал, что подписывает.
— Ты только что сказал, что документ должен был защищать компанию.
Сильвио осёкся. Его лицо стало напряжённым, а треснувший чёрный перстень на пальце блеснул под лампой.
Я смотрела на него и наконец поняла, почему он так легко поддержал Луку в тот вечер. Ему нужен был не мой уход сам по себе. Ему нужно было, чтобы Лука остался один, растерянный и зависимый от единственного советника.
— А Ванессе зачем это было нужно? — спросила я.
Она стояла у стола, сжимая кремовый конверт. Её белое пальто уже не выглядело безупречным: на рукаве осталась тёмная полоса от дверной ручки.
— Я должна была выйти за него, — ответила она.
— И получить доступ к фонду?
Ванесса посмотрела на меня.
— Я получила бы возможность вернуть деньги отцу. Он заложил всё, что у него было.
Лука нахмурился.
— Ты говорила, что у твоей семьи трудности из-за болезни матери.
— Это тоже было правдой.
На секунду мне стало её жаль. Но жалость не могла вернуть мне восемь месяцев страха, ночи на кафельном полу и годы доверия, разрушенные чужими руками.
— Ты могла попросить помощи, — сказал Лука.
Ванесса коротко усмехнулась.
— У таких людей, как ты, помощь всегда превращается в долг.
— А ты решила взять её обманом.
— Я решила не остаться ни с чем.
Марта раскрыла бухгалтерскую книгу на другой странице.
— Ты не осталась ни с чем, Ванесса. За три месяца ты получила больше, чем весь персонал фонда за год.
Лука взял книгу. Его взгляд скользил по переводам, пока не остановился на последней строке.
— Здесь есть платёж, сделанный в день, когда Изабелла ушла. Откуда ты знала, что она выйдет именно через боковой вход?
Ванесса подняла подбородок.
— Я была в доме.
— Ты сказала, что уехала до полуночи.
— Я ошиблась.
— Нет, — произнесла я. — Ты ждала, пока я уйду.
Она посмотрела на меня, и в этом взгляде впервые не было ни жалости, ни злости. Только усталое признание.
— Я хотела, чтобы ты взяла письмо. Если бы ты осталась, Лука начал бы задавать вопросы.
— А если бы я позвонила ему?
— Он бы не ответил. Сильвио заблокировал твой номер на его телефоне.
Лука медленно повернулся к Сильвио.
— Ты сделал это?
Сильвио молчал слишком долго.
— Да.
Одно слово упало тяжелее, чем вся бухгалтерская книга.
Лука закрыл глаза, затем достал телефон.
— Я не стану устраивать вам удобный спектакль с громкими обещаниями. Но счета фонда будут возвращены, документы переданы нотариусу, а ваше участие в компании закончится сегодня.
— Ты ничего не понимаешь, — прошипел Сильвио. — Без меня ты не удержишь совет директоров.
— Удержу. Потому что больше не стану подписывать бумаги, которых не читаю.
Он позвонил председателю совета и включил громкую связь. Через несколько минут сотрудники услышали всё: о переводах, поддельных документах, заблокированном номере и сделке, которую готовили за моей спиной.
Юристы фонда приехали вечером, но я не позволила превратить эту историю в бесконечный коридор кабинетов. Я подписала только то, что защищало ребёнка и возвращало украденные средства. Моё имя внесли в распоряжение Луки не как жену и не как награду за пережитое, а как мать его сына.
Потом мы остались в маленькой комнате для переговоров. На столе лежала папка с древесной пылью, а за стеной кто-то переставлял коробки с архивами.
— Я не знаю, как говорить с тобой, — сказал Лука.
— Начни с правды.
— Я любил тебя и позволил чужим словам стать важнее твоих.
Я смотрела на его руки. В них больше не было уверенности человека, которому все обязаны отвечать. Только усталость и страх потерять ребёнка.
— Любви недостаточно, Лука.
— Знаю.
— И отец из тебя получится не потому, что ты носишь фамилию Моретти.
— Тогда дай мне доказать это поступками.
Я не обещала ему возвращения. Не простила за один разговор. Но сообщила адрес клиники и разрешила присутствовать на обследовании — при одном условии: все решения о ребёнке мы будем принимать вместе, без Ванессы, Сильвио и семейных советников.
Перед уходом Лука остановился у стола.
— Что ты сделаешь с письмом?
Я достала его из папки. Подделанная подпись лежала между нами, как обломок прежней жизни.
— Оставлю нотариусу.
— А папку?
Я провела пальцами по пыльному краю и закрыла её.
— Её я сохраню до дня, когда наш сын спросит, почему мы встретились не в роддоме, а в магазине кроваток.
Лука посмотрел на меня.
— И что ты ему скажешь?
За стеклянной стеной Марта аккуратно разложила на столе старые записи фонда. Среди них лежала первая честная страница новой истории — не о разводе, не о деньгах и не о Ванессе.
Я положила ладонь на живот. Сын снова толкнулся, будто требовал ответа раньше срока.
— Скажу, что его отец однажды поверил чужой подписи, — сказала я. — Но потом пришёл за настоящей.
И Лука впервые не стал спорить с этой правдой.
Пропустили начало?
