ЧАСТЬ 4
…Я отошла к стене, прижимая телефон к уху.
— Повторите, пожалуйста.
За окном часовни шумел ветер, а в моей руке дрожал маленький листок с подписью Джека.
— Оплата поступала ежемесячно, — сказала женщина из клиники. — Мы только сегодня сопоставили данные. Плательщик просил не раскрывать его имя до окончания лечения. Но теперь, после смерти пациента, у нас есть распоряжение сообщить вам.
— Кто это?
Женщина назвала имя.
Я перестала слышать всё вокруг.
Это был Даниэль.
Не отец Теи. Не дальний родственник. Мой муж.
Я медленно посмотрела на него. Он стоял возле кафедры, будто не замечал ни нотариуса, ни разъярённого отца Теи, ни людей, которые уже перестали скрывать слёзы.
— Ты оплачивал лечение Джека? — спросила я.
Даниэль поднял голову.
— Марина…
— С самого начала?
Он сжал папку так сильно, что картон хрустнул.
— Я продал мастерскую.
У меня перехватило дыхание.
Наша маленькая мастерская по ремонту лодок была для него всем. Он говорил, что скорее лишится машины, чем её. Я не знала, что она исчезла год назад не из-за долгов.
— Почему ты молчал?
— Потому что Джек запретил говорить.
Тея смотрела на него, не понимая.
Даниэль подошёл к ней. На его ботинке была тонкая полоска мела от разметки у гроба.
— Он пришёл ко мне ночью, — сказал муж. — Сказал, что врачи предлагают дорогое лечение, а ты уже отдал всё, что мог. Он попросил не рассказывать тебе, иначе ты бы отказался от лекарств, чтобы оставить деньги для Теи.
— Он не должен был решать за меня, — прошептала Тея.
— Я знаю.
Даниэль протянул ей папку.
— Но он просил меня сохранить тебе возможность остаться собой. Я сделал это единственным способом, который придумал.
Тея не брала папку.
— А потом ты хотел выгнать меня из часовни.
— Я увидел платье и подумал, что Джек умер, а ты превратила его похороны в сцену. Я был ослеплён горем.
— Нет, — сказала Тея. — Ты был ослеплён тем, что не знал меня.
Эта фраза ударила сильнее крика.
Даниэль кивнул.
— Да.
Отец Теи попытался прорваться к дочери.
— Ты поедешь со мной, и мы обсудим это дома.
— Дома, где вы выкинули мои вещи? — спросила Тея.
Мужчина замер.
Тогда сестра Теи вышла вперёд и поставила рядом с ней маленькую спортивную сумку.
— Я забрала её утром, — сказала она. — Отец велел выбросить всё, что «не подходит семье». Я не выбросила.
Из сумки выглянул красный шарф. Тея коснулась его, и её лицо дрогнуло.
Даниэль повернулся к нотариусу.
— Документы Джека действуют?
— Да. Но потребуется временное оформление опеки.
— Тогда оформляйте на Марину и меня.
Я посмотрела на мужа.
— На нас обоих?
— Если Тея согласится. Не потому, что Джек попросил. Потому что мы должны спросить её.
Тея долго молчала. Потом повернулась к гробу.
— Джек сказал, что вы не сразу поймёте. Он ошибся только в одном.
— В чём? — спросила я.
— Он думал, что мне придётся просить вас остаться. А я всё это время боялась, что вы попросите меня уйти.
Я подошла к ней и остановилась в шаге.
— Я не знала, как тебя назвать.
— Тея.
— Тея, — повторила я. — И если ты позволишь, я хочу научиться быть рядом правильно.
Она обняла меня. Её платье пахло чужими духами и больничным мылом. Я запомнила этот запах навсегда.
Даниэль не вмешивался. Он стоял рядом, пока отец Теи выходил из часовни, оставляя на ковре мокрые следы и ни одного слова.
Служба продолжилась через десять минут.
Тея снова поднялась к микрофону. На этот раз её руки не дрожали.
— Джек, — сказала она, глядя на закрытый гроб, — ты просил меня показать им, кто я. Но ты сделал больше. Ты оставил мне людей, которые теперь будут учиться видеть.
Я смотрела на красную пряжку у её горла и думала о сыне, который даже умирая боялся не смерти, а того, что после него кто-то останется один.
Когда все разошлись, мы втроём задержались у кафедры. Нотариус убрала бумаги в папку, Лидия вернула мне больничный браслет Джека, а Тея сняла с волос заколку и положила её рядом с фотографией.
— Почему именно красное? — спросила я.
Тея улыбнулась сквозь слёзы.
— Джек сказал, что красный цвет не просит разрешения быть замеченным.
Даниэль коснулся серебряной пряжки на её платье, но не стал поправлять её сам.
— Можно?
Тея кивнула.
Он осторожно застегнул пряжку.
И тогда на пустой кафедре, рядом с последним письмом моего сына, Тея тихо сказала:
— Джек, я пришла. И я больше не прячусь.
