ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение трижды. Мэйзи стояла у меня за спиной, а Джона смотрел на экран так, будто тот мог объяснить всё без него.
— Что ты написала? — спросила я.
Она вошла в квартиру через несколько минут, не сняв пальто. На воротнике блестели мелкие капли дождя, а в руке она держала жёлтую папку с логотипом моей компании.
— Не здесь, — сказала Мэйзи.
— Именно здесь.
Рут отступила к кухонному столу. Селия всё ещё оставалась на связи, и её голос из телефона звучал глухо.
— Я тоже хочу понять, что произошло.
Мэйзи положила папку перед Джоной.
— После конкурса я увидела, что он собирает документы. Он сказал, что не хочет, чтобы Харриет бросала работу ради него. Я решила помочь.
— Ты отправила письмо от его имени? — спросила я.
— Я отправила черновик в отдел кадров твоей компании и координатору в Сиэтле. Подписала его именем, потому что думала, что иначе тебя не отпустят.
Джона поднялся.
— Ты подделала мою подпись?
— Я хотела, чтобы вы оба наконец сделали выбор. Ты уезжал, она бы поехала за тобой, а потом возненавидела бы и тебя, и себя.
— Ты не имела права вмешиваться, — сказала я.
— После того как ты села на чужого мужчину, ты правда хочешь говорить о праве вмешиваться?
В комнате стало тесно.
Мэйзи поняла, что ударила не туда, и сжала папку обеими руками.
— Я хотела доказать тебе, что твоя свобода важнее его страха. Потом увидела его лицо и поняла, что сделала из вашей жизни продолжение своей злости на бывшего мужа.
Я вспомнила, как Мэйзи кричала моё имя. Ей нужно было, чтобы я стала доказательством: можно причинять боль и называть это смелостью.
— Почему ты не остановила меня? — спросила я.
Она посмотрела на Джону.
— Потому что он сказал, что если попросит ещё раз, ты услышишь в этом приказ.
Джона медленно сел.
— Я попросил один раз. Потом решил, что твой выбор скажет всё.
— Он и сказал, — ответила я. — Только не то, что ты хотел услышать.
Селия прервала нас:
— Документы можно исправить. Но обследование нельзя откладывать. Джона, если ты не приедешь в четверг, следующая дата будет через шесть недель.
Шесть недель. В этих словах было больше угрозы, чем в любой ссоре.
Джона взял телефон.
— Я приеду.
— Один? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— Ты не обязана.
Я ощутила усталость, которая не имела отношения к ночи в клубе. Я могла поехать с ним и превратить поддержку в наказание. Могла остаться и назвать это самоуважением. Оба решения звучали слишком простыми для людей, которые уже несколько раз перепутали гордость с честностью.
— Я поеду до клиники, — сказала я. — Не в твою новую жизнь и не в роль сиделки. До клиники.
Джона кивнул.
— Хорошо.
— И ты расскажешь мне всё, что услышишь от врача. Не после того, как выберешь удобную версию.
— Хорошо.
— А потом мы решим, есть ли у нас брак. Не по телефону и не через Селия.
Он провёл ладонью по лицу.
— Хорошо.
Мэйзи тихо спросила:
— А я?
Я посмотрела на неё.
— Ты вернёшь всем письмо. И скажешь, что оно было твоей ошибкой.
— Я сделаю.
— Потом уйдёшь.
Она кивнула и вышла, оставив жёлтую папку на столе.
Утром мы встретились в офисе моей компании. В переговорной пахло кофе и распечатанной бумагой. Руководитель отдела кадров положила передо мной письмо.
— Мы получили его как официальное уведомление, — сказала она. — Но подпись проверили. Она не совпадает с подписью Джоны.
— Значит, моя должность не меняется?
— Не меняется.
Я посмотрела на Джону.
— А твоя работа в Сиэтле?
— Я сохраню её только на время лечения. Потом решу, где работать.
Это был первый план, который он произнёс без попытки заранее вычеркнуть меня из него.
В четверг мы приехали в клинику. В коридоре пахло антисептиком и апельсиновой коркой. Джона держал папку на коленях, а я смотрела на его пальцы. Они слегка дрожали.
Перед кабинетом он сказал:
— Если врач подтвердит худшее, ты можешь уйти.
— Могу.
— Я не стану удерживать.
— А я не стану угадывать, что ты решил за меня.
Он кивнул и положил ладонь поверх моей. Не сжал. Просто оставил её там, ожидая разрешения.
Мы вошли вместе.
Обследование заняло почти три часа. Диагноз оказался не тем, которого он боялся: раннее нарушение, требующее лечения и наблюдения, но не приговор. Врач объяснил план, назвал лекарства, предупредил о нагрузках и попросил Джону перестать скрывать симптомы.
— А жена? — спросил он.
— Жена не медицинский прибор, — ответил Джона.
Я посмотрела на него.
— Но жена может задавать вопросы.
Врач улыбнулся.
— Тогда задавайте оба.
После кабинета мы вышли к стойке регистрации. Селия ждала там и протянула Джоне исправленный договор.
— Ваши документы о раздельном проживании отменены. Но письмо от Мэйзи уже ушло в отдел кадров вашей компании.
Джона взял ручку.
— Я сам объясню.
Он подписал заявление, где признавал, что единственным автором решения о переезде был он, а письмо Харриет не писала и не одобряла.
Потом повернул лист ко мне.
— Я не прошу вернуться к прежнему. Я прошу участвовать в том, что будет дальше, если ты сама этого захочешь.
Я прочитала каждую строку.
— Это не извинение за танец.
— Я знаю.
— И не оправдание моему выбору.
— Знаю.
— Тогда оставь так.
Я не простила его мгновенно. Он не стал здоровее от одного визита, а я не стала бережнее от одного страха. Но мы перестали прятать решения в папках, телефонных звонках и чужих догадках.
Вечером Джона достал из кармана золотой браслет, тот самый, который оставил в клубе.
— Я забрал его утром у Рут, — сказал он.
— Зачем?
— Не знаю. Наверное, хотел вернуть тебе то, что выбросил вместе с разговором.
Я не надела его на руку. Вместо этого положила браслет рядом с его медицинским расписанием и перечнем лекарств.
— В следующий четверг ты сам сообщишь Мэйзи, что её помощь закончилась.
— Сам.
— А в субботу мы вернёмся в «Эмбер».
Он напрягся.
— Зачем?
— Я хочу вернуть приз.
— Гостиницу?
— Нет. Публичное выступление.
В субботу я поднялась на ту же сцену. Музыка была тише, чем в прошлый раз, и золотой свет не казался таким праздничным. Ведущий узнал меня, но я подняла ладонь.
— Я не буду танцевать, — сказала я в микрофон. — Я пришла сказать, что конкурс закончился не тогда, когда мне дали браслет.
Джона стоял у стены рядом с Рут. Нико сидел за прежним столом, уже без бумажной короны.
— Я увидела человека, которому обещала доверять, и решила, что его боль — подходящий фон для моей победы. Это была не смелость.
В зале никто не кричал.
— А потом я узнала, что он скрывал болезнь, потому что тоже пытался решать за меня. Мы оба называли страх заботой и гордость свободой. Оба ошибались.
Я сняла золотой браслет и передала его ведущему.
— Приз пусть получит тот, кто сможет назвать границу другого человека и не превратить её в шутку.
Когда я спустилась, Джона не обнял меня. Он спросил:
— Можно?
Я ответила:
— Да.
Он обнял меня осторожно, будто держал не хрупкое тело, а обещание, которое ещё нужно было заслужить.
За его спиной на экране клуба всё ещё мигала надпись победителя. Рядом с ней лежал чёрный конверт, который я принесла обратно.
Джона коснулся моей ладони и тихо сказал:
— В следующий раз я скажу, что мне страшно, до того как начну собирать папки.
Я посмотрела на его дрожащие пальцы и ответила:
— А я услышу до того, как включится музыка.
