ЧАСТЬ 4
…Я не помнил, как вышел из гостиной. В ушах стучал голос матери, а под ногами скрипели доски, которые Елена выбирала для дома сама.
— Я поеду с вами, — сказал Максим.
— Нет.
— Андрей…
— Если мать попросила приехать одному, значит, она рассчитывает именно на это.
— Поэтому я и не хочу отпускать вас одного.
Я посмотрел на девочек. Лиза держала зайца за единственное ухо. Аня стояла рядом с Галиной, но уже не пряталась за неё.
— Останься с ними. Запри внутренние ворота. Никому не открывай.
— Даже мне? — тихо спросила Виктория.
Я повернулся к ней.
— Особенно тебе.
Она сидела на краю кресла, бледная, с размазанной тушью под глазами. Нож для писем лежал на столе между нами, как нелепое доказательство того, насколько быстро рушится чужая тщательно построенная жизнь.
— Андрей, я могу всё объяснить.
— Ты уже объяснила.
— Я любила тебя.
— Любовь не начинается с перевода денег и угроз детям.
— Ты не знаешь, кто такая Галина!
Галина вздрогнула, но ничего не сказала.
— Я знаю достаточно, — ответил я.
В городском архиве пахло пылью, мокрой бумагой и старым клеем. Было почти девять вечера. Мать ждала меня в комнате для выдачи документов. На ней был тёмный плащ, а в руках — длинная папка, перевязанная бечёвкой.
— Ты приехал один, — сказала она.
— Как ты хотела.
— Где оригинал распоряжения?
Она крепче прижала папку к груди.
— У меня.
— Отдай.
— Сначала ответь: ты когда-нибудь проверял, откуда у Виктории деньги?
Я почувствовал злость.
— Ты знала?
— Знала Елена. А я помогала ей проверять счета.
— Почему молчала?
Мать опустила глаза.
— Потому что Елена попросила. Она сказала, что ты не услышишь меня, пока сам не увидишь угрозу.
— Из-за этого ты забрала оригинал?
— Нет. Я забрала его, потому что среди бумаг нашла ещё одну страницу.
Она развернула папку. Между листами лежала фотография, сделанная в больничной палате. Елена была очень худой, но смотрела прямо в объектив. Рядом сидел Сергей Вадим.
На обороте рукой Елены было написано: «Если Андрей начнёт винить Галину, значит, Виктория уже добралась до детей».
Я перечитал фразу дважды.
— Сергей был её братом?
— Нет. Он был её лечащим бухгалтером. Елена выяснила, что он подделывал отчёты по твоему фонду и выводил деньги через Викторию.
— Но почему она не сказала мне?
Мать посмотрела на меня.
— Потому что за неделю до смерти ты сам подписал документы, передав Сергею полный доступ к счетам. Ты был в больнице, а он сказал, что это срочно для лечения Елены.
У меня пересохло во рту. Я вспомнил тот вечер: лампа над столом, запах лекарств, моя рука на каждой странице. Я не читал. Я верил.
— Значит, Виктория пришла в дом, чтобы закончить дело.
— И забрать детей как прикрытие. Если ты подпишешь опеку, она получит доступ к семейному трасту.
— А Галина?
Мать впервые улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла.
— Галина не домработница, Андрей.
Я поднял глаза.
— Что ты говоришь?
— Она была сестрой Елены по отцу. Они нашли друг друга за год до смерти Елены. Галина пришла в дом не случайно. Она охраняла девочек, пока ты тонул в работе.
Я вернулся домой около десяти. В гостиной горели только две лампы. Максим стоял у входа, а Роман раскладывал бумаги на столе.
Виктория поднялась.
— Ты всё равно вернулся ко мне.
— Нет.
Я положил оригинал распоряжения перед Романом.
Виктория посмотрела на лист, потом на Галину.
— Ты знала с самого начала?
Галина ответила спокойно:
— Я знала, что Елена доверяла мне детей. Но хотела, чтобы Андрей сам стал их отцом, а не просто человеком, который оплачивает их жизнь.
Эти слова ударили сильнее обвинений.
Аня подошла ко мне.
— Папа, ты опять уедешь?
Я опустился перед ней на колени.
— Нет. Но мне нужно кое-что исправить.
— Что?
Я посмотрел на Галины руки — на них всё ещё была мука после вечерней выпечки.
— Я слишком долго думал, что могу защитить вас деньгами, охраной и камерами. А должен был просто слушать.
Лиза протянула мне зайца.
— У него ухо сломалось.
— Починим.
— Сегодня?
Я взял игрушку и увидел на ковре маленький зелёный след от фломастера — такой же, как на моей манжете утром.
— Сегодня.
Виктория смотрела на нас, будто надеялась найти в этой сцене место для себя.
— Андрей, Сергей всё ещё на свободе.
— Максим уже передал документы в банк и службу безопасности фонда. Он не успеет забрать деньги.
— А я?
— Ты получишь возможность сказать правду тем, кому причинила вред.
— Это всё?
— Нет. Ты подпишешь отказ от всех претензий к Галине и покинешь дом до рассвета.
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Ты выставляешь меня, как прислугу?
Галина ответила вместо меня:
— Нет. Андрей впервые просит вас уйти как человека, который сам сделал выбор.
Виктория взяла сумочку. У самой лестницы она остановилась.
— Ты думаешь, Елена победила?
Я посмотрел на фотографию в руках матери.
— Елена не воевала с тобой. Она оставила нам шанс не потерять друг друга.
Виктория ушла. Сергей не успел вывести деньги: банк заморозил операцию, а его поддельные документы нашли в архиве фонда. Дело передали специалистам, но я больше не поехал за ним. Мне было достаточно увидеть, как его имя исчезло с таблички финансового директора.
Самым трудным оказалось не разоблачить Викторию. Самым трудным было признать, что все эти месяцы Галина защищала моих дочерей от последствий моей слепоты.
Утром мы сидели в кабинете. Передо мной лежали бумаги Елены, а на столе — заяц с аккуратно пришитым ухом.
— Папа, смотри, — сказала Лиза.
Она перевернула игрушку. Внутри, под швом, оказался маленький медный ключ, пришитый к подкладке.
Галина побледнела.
— Елена говорила, что спрятала его, но я не знала где.
Я вставил ключ в нижний ящик старого письменного стола. Внутри лежал конверт, на котором было написано всего два слова: «Андрею. Сейчас».
Я разорвал бумагу.
Внутри была короткая записка: «Не отдавай девочкам мои часы. Они остановились в день, когда я поняла, что времени осталось мало. Отдай им свой голос. Пусть он каждый вечер говорит, что ты рядом».
Аня прочитала через моё плечо.
— Ты будешь говорить?
Я посмотрел на обеих дочерей.
— Буду.
Лиза прижала зайца к груди.
— Тогда расскажи про Канаду.
Я улыбнулся, впервые за эту ночь чувствуя не облегчение, а ответственность.
— Хорошо. Но сначала расскажу, почему я вернулся.
За стеной часы Елены пробили одиннадцать. На этот раз их звук не был похож на отсчёт.
Я держал ладонь дочери, пока она пришивала зайцу второе ухо, и тихо сказал: «Я дома, девочки».
Пропустили начало?
